Свет в окне оставить не забудь...

13:20 

ДЛ+. Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете. Часть 9.1

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Наконец-то приступаем к заключительной, девятой части книги о Северге и Рамут. В первой половине главы будет краткий взгляд глазами навьи на события, описанные в первой книге трилогии, а также оставшийся за кадром отрезок её жизни – после ухода от Малины и Вратены и до встречи с Жданой у замёрзшего водопада; во второй половине – финальные штрихи к судьбе Рамут.
~9.1~

отредактировано 03.10.16


9. Моё сердце всегда с тобой

Ветер тревожно ворошил кусты у входа в пещеру, и в каждом его вздохе Северге чудилось холодящее, тоскливое сожаление... О многом, очень многом. Ещё час назад она шагала по лесной тропинке, и под сапогами чавкала размокшая от дождя земля, а сейчас её сморила усталость. Закрывая глаза, навья проваливалась в головокружительную пустоту.

Пусто было на сердце – пусто до звенящей боли, до холодка по жилам. Мягким призрачным крылом её щеки касалась птица-сова – Голуба... Северга, встрепенувшись, поднимала измученные бессонницей веки, но на душу камнем ложилось осознание: это – всего лишь марево тяжёлого, выпивающего силы сна. Струнка утраты вспарывала тишину: не вернуть, не воскресить милую девочку, тёплый живительный дар которой навья жадно выпила на берегу ручья в тихом ельнике. Наматывая бесприютные вёрсты по дорогам чужбины, Северга порой проваливалась в горькие грёзы наяву, а высокие звёзды дышали отголосками их с Голубой прощальной ночи на крыльце. Поцелуев там было больше, чем этих недосягаемых небесных блёсток.

Приоткрыв глаза и окинув блёклым, мутным взором сумрачные своды пещеры, Северга перешла к прощупыванию другого шрама на сердце – шрама по имени Ждана. Далёкая и непокорная, как Белые горы, колола она душу звёздными лучиками своей улыбки, и Северга хмурилась: эта звезда зажглась слишком дерзко, слишком ярко... Не следовало позволять ей затмевать путеводный свет единственной и драгоценной Рамут. Ведь Северга поклялась когда-то, что ни одна женщина не заставит это чувство отодвинуться в тень, не заглушит собой этот тихий, измученный, но неизменный пульс... «Больше, чем что-либо на свете» не терпело рядом с собой соперниц, и Северга противилась, гнала от себя призрак глубоких карих глаз и мысленно отталкивала тонкие пальцы вышивальщицы, что льнули к ней в снах.

Горькая усмешка кривила сурово сжатые губы навьи: вот она, та женщина, которую ей хотелось бы назвать своей женой. Единственная достойная... Та самая, к ногам которой можно бросить весь мир, всю свою жизнь – вернее, её остатки. Жалкие медяки, оставшиеся от сверкающих золотых богатств юности. Темань со всеми её нервными вспышками, творческими метаниями, белокурой лёгкостью, слезами и ревностью блёкла перед молчаливым, гордым величием кареглазой княгини. Грустной искоркой в душе Северги тускловато мерцала многолетняя, привычная привязанность к супруге, которая стала для неё, по сути, ещё одним ребёнком, о котором приходилось заботиться. Они не были равными, и не могла Северга склониться перед Теманью в порыве уважительного трепета, который охватывал её от бездонного, пристально-испытующего и вместе с тем мягкого взгляда Жданы.

Северга не сразу распознала в себе этот мощный, пронзительный зов. Сперва Ждана была её заданием, «ценным грузом», который надлежало доставить в Белые горы; Вук с Дамрад задумали какой-то коварный план, в подробности которого навью не посвящали, а она и не горела любопытством. Доставить – значит, доставить. Но с самого начала всё пошло не так...

Тот осенний день был слишком ослепительным, солнце Яви резало Северге глаза. Во время своих долгих разведывательных заданий в этом мире она почти привыкла к его яркости, но в ясные дни ей приходилось тяжело. Бродя по рынку с корзинкой яиц (Ждана должна была узнать её по этому знаку), Северга то и дело прикрывала глаза ладонью, приставляя её к бровям, как козырёк. Фигуры людей плыли в радужной дымке, веки сочились едкой пеленой слёз, которую невозможно было ни сморгнуть, ни промокнуть – жгучая влага набиралась снова и снова, мешая зрению. В очередной раз смахнув её и прокляв всё на свете, в следующий миг Северга застыла как вкопанная: среди толпы горделиво шагала бывшая жена Вука. Не шла – плыла уточкой. Навья для пущей верности сравнила её с портретом, набросанным рукой зятя. Рисунок хоть и неплохо передавал сходство, но не выражал и десятой доли грустновато-пронзительной, зрелой, янтарно-глубокой красоты этой женщины. Одета она была богато, и народ почтительно расступался перед нею, а она как будто искала кого-то глазами. Несомненно, она ждала провожатого, которому предстояло отвезти её в Белые горы...

– Господин хороший, купи бублики! – раздалось вдруг под ухом Северги.

Приземистая и крепкая, румяная девица с сочными губами, вся увешанная связками бубликов, нахваливала навье свой сдобный товар:

– Свежие, мягкие, тают во рту, аки пух!.. Сладкие, медовые, маковым семенем сдобренные!.. Отведай, господин, не пожалеешь!

– Благодарю, не нужно, – сдержанно отказалась Северга, стараясь не упустить из виду Ждану.

Вдали от дома и от Рамут зверь просыпался в ней с неукротимой силой, безжалостный и жестокий, привыкший брать всё, что пожелает, в том числе и женщин. Тёмные очи княгини Воронецкой обожгли его, и он, точно вытянутый плетью по спине, вздыбился. Он хотел эту женщину сейчас, немедленно, и Северге стоило огромных усилий удерживать его в узде. Её ноздри раздувались, а груди стало тесно в доспехах: дыхание взвилось ураганом, сердце зажглось жадным огнём. Зверь сперва подумал, что Ждана – лишь одна из многих красоток, которыми он овладевал в военных походах в кратчайшие сроки, не тратя времени на ухаживания. Впрочем, сразу стало ясно: княгиня – особенная; можно сказать – самый ослепительный перл в ожерелье из покорённых Севергой дам... Её зрелая краса клонилась в ладонь тяжёлым, наливным, душистым яблоком, а янтарная глубина тревожно-тёмных очей будоражила нутро так, что рёбра врезались в раздувшиеся от бурного дыхания лёгкие. Ни одна женщина в обоих мирах не пробуждала в навье такого бешеного желания...

– Ну купи бублики, господин!.. Ох и хороши, и вкусны же они! Сама вставала ранёхонько, сама тесто ставила да пекла их людям добрым на радость!

Северга, свирепо дёрнув верхней губой и обнажив клыки, отмахнулась от назойливой торговки. Впрочем, девица сама была как сдобный бублик, только что вынутый из печи: кругленькие щёчки, которые так и хотелось укусить, играли смешливыми ямочками, глаза блестели солнечными искрами... Взыгравший в навье зверь, не успевший перевести дух от встречи с Жданой, бросился на эту невинную прелесть и впился в её улыбчивый ротик жёстким, ненасытным поцелуем – девушка только пискнуть смогла... Сколько она ни колотила Севергу по одетым в доспехи плечам, из её стальных объятий ей было не вырваться.

– Эй, а ну, руки от неё убрал, злодей!

На помощь к девице бежали мужики, человек пять-шесть. Пришлось отпустить торговку и вступить в бой... Впрочем, это и боем-то назвать язык не поворачивался: от одного удара кнутовищем наземь легли трое, от второго – ещё столько же. Перепуганная торговка, прижав пальцы к губам, попятилась: все её защитники валялись в осенней грязи без чувств.

– Господин... Не убивай меня, пощади! – пролепетала она. Задорный румянец сбежал с её щёк, и на них стали резко видны бледно-коричневые веснушки.

Северга, вспомнив о задании, обернулась и досадливо рыкнула: она таки потеряла Ждану. Но дело было поправимым: княгиня оставляла за собой след, который ни с чем не спутаешь. Хмарь разбегалась от неё в стороны, точно шипованным кистенём разорванная, и ещё долго не смыкалась. По этой борозде можно было безошибочно понять, что Ждана прошла здесь.

– Да не нужна ты мне, дура, – процедила сквозь клыки Северга помертвевшей от ужаса торговке. – А вот товар твой мне пригодится, пожалуй.

Она бесцеремонно забрала у девушки все бублики и бросила ей под ноги золотую монету крупного достоинства: просто мельче не нашлось. Блеск золота подействовал на торговку волшебным образом: схватив деньги и отряхнув их от грязи, она растянула ещё подрагивавшие от недавнего испуга губы в подобострастной улыбке:

– Ой, господин, у меня нет столько сдачи...

– Оставь себе, – хмыкнула навья.

Идя по следу, она нашла перевёрнутую корзину и кучу разбитых яиц, а ещё ей ударил в ноздри запах оборотня... Впрочем, местных Марушиных псов Северга за полноправных соплеменников не считала; трудно было сказать, кто они такие... уже не люди, но и ещё не навии. Так, серединка на половинку. В осенней грязи хорошо читались следы колёс... Похоже, Ждана уехала с этим оборотнем. Зверь ревниво оскалился – ненасытный собственник. «Она моя!» – рыкнул он неведомому сопернику. Задание было на грани провала, и чтобы поскорее исправить положение, Северге следовало поспешить – пока след не растаял.

Дым был привязан в ближайшем леске. По дороге навья подкреплялась сырыми яйцами, закусывая их бубликами, угостила и своего могучего чёрного коня. Ему бублики пришлись по вкусу – особенно с солью, и он сжевал три связки кряду. Яиц в уже не нужной корзинке оставалось ещё много; взять с собой – побьются в пути и вытекут... Северга развела костерок и отварила их в походном котелке. Всё сгодятся заморить червячка.

На её удачу, вскоре солнце скрылось за тучами, и глазам полегчало. Вскочив в седло, Северга пустилась вдогонку за княгиней – благо, след в пространстве висел чёткий. Какой же силой обладала эта темноокая чаровница, что хмарь бежала от неё прочь, как мрак от луча света? Не иначе, какие-то белогорские штучки... «Надо быть с нею начеку», – подсказывала Северге осторожность, в то время как раззадоренный зверь звал её вперёд, и она гончим псом мчалась по следу.

Днём приходилось ехать осторожно: глаза Дыма были более чувствительны к свету, и он спотыкался на ровном месте. Боясь, как бы конь не переломал себе ноги, навья сбавляла ход, делала привалы в тени, а когда темнело, снова пускалась вскачь. Это давало сбежавшей княгине преимущество, но Северга не беспокоилась, что упустит шуструю Ждану: ноги Дыма были быстрее, чем у простых лошадей, он скакал по слою хмари, что ускоряло его бег в разы. Всадница знала: встреча неизбежна.

Она нагнала беглянку в околдованном осенним туманом лесу, на подступах к какой-то деревеньке. С Жданой ехали её сыновья, а лошадьми правил тот самый оборотень, запах которого Северга почуяла на рынке. Он оказался на удивление маленьким и щуплым, с виду – мальчишка-подросток. Однако, подъехав поближе, Северга разглядела миловидное личико с пронзительно-синими, дерзкими глазами, смотревшими настороженно и враждебно. Девчонка в мужской одежде – вот кто умудрился увезти у навьи из-под носа её объект... Впрочем, плевать на задание – её добычу, её женщину.

– Эй! – нелюбезно окликнула навью девчонка-оборотень. – Кто таков? Что тебе надо? А ну, пошёл прочь! Не зли меня – разорву в клочья!

Глаза Жданы в оконце колымаги вновь хлестнули Севергу, как плеть – аж всё нутро ёкнуло в предвкушении. В их глубине мелькнул страх, но ненадолго: княгиня подобралась и посуровела, готовая защищать своих детей до последнего издыхания. Да, она была не робкого десятка, но зверь и не таких строптивиц укрощал. «Ты моя», – как бы говорил указательный палец навьи, нацеленный в оконце.

Она немного отстала от колымаги, но не упускала её из виду. Ждана постучалась в один из домов, и хозяйка, нестарая и недурная собою женщина с яркими и сочными губами, впустила гостей. Судя по тому, что от неё за версту несло травами, она была знахаркой. Выждав чуть-чуть, чтоб путники расслабились, Северга решила, что настала пора брать их тёпленькими.

Бескровно взять Ждану не удалось: Дым испугался колдовской вышивки на рубашке вышедшей из дома лекарки, и даже плётка с успокоительным соком конского корня не помогла. Конь ударил копытами, и травница упала с разбитой головой. К ней с криком бросилась белокурая девушка и какой-то старичок, а Ждана, смертельно бледная, но обворожительная в своей отчаянной смелости, выскочила на крыльцо и выломала из плетня заострённый кол, собираясь, видимо, пырнуть им коня в брюхо. Непримиримая, жгучая вражда горела в этих прекрасных очах... Дорого бы Северга дала за их благосклонный взор! Увы, приходилось довольствоваться ненавистью. Ну ничего, зверь имел обширный опыт в обламывании коготков царапучим кошечкам.

На помощь к Ждане выскочил старший из мальчиков, волоча меч едва ли не длиннее себя самого. Северга, неторопливо соскочив с седла, легко обезоружила его: кнут свистнул и взвился, цепко обмотался вокруг клинка и вырвал его из руки парнишки. А тут подскочило это синеглазое недоразумение – оборотень-девчонка.

– Тебя же предупреждали – не лезь к нам! – прорычал этот взъерошенный комочек волчьей злости, скаля весьма серьёзные клыки.

Северге не хотелось убивать её. Что-то по-летнему светлое в ясных бесстрашных глазах цепляло струнки сердца, и это «что-то» хотелось пощадить. Зверёныш в ней был ещё совсем юный, совсем щеночек-молокосос... И Северга сдержала руку, когда наносила удар хмарью этой боевой и дерзкой на язык синеглазой нахалочке. Она лишь отправила её в глубокое беспамятство, чтоб не путалась под ногами. Рука княгини Воронецкой потянулась к оброненному колу... Эти тонкие и гибкие пальцы не были созданы для драки, им много больше пристало держать вышивальную иглу.

– Ты смелая, Ждана, – молвила навья, стараясь смягчить свой холодный и резкий голос. – Там, где иной воин сдался бы, ты продолжаешь сражаться... Моё имя – Северга, это я по просьбе Вука должна была сопровождать тебя до Белых гор, но ты ухитрилась от меня сбежать с этой девчонкой. За неё не бойся, я не убила её. Полежит и встанет... Правда, не так скоро, как хотелось бы.

В доме удушливо и ядовито пахло отваром яснень-травы ‒ у Северги аж ком в горле встал, а нутро сжалось, будто железной перчаткой сдавленное.

– Убрать, – велела она.

Кривой старичок покорно кинулся к горшку с отваром и унёс его. Двое младших сыновей Жданы прятались на печной лежанке. Малыш лет трёх тяжко хворал, и, судя по его ввалившимся глазам, смерть уже осенила его своим крылом. Он отсчитывал свои последние хриплые вздохи.

– Твой сын слишком тяжело болен, княгиня, знахарка всё равно не сумела бы его спасти, – проговорила Северга, усаживаясь за стол. – От трав, которыми она собиралась его лечить, толку не будет, он угаснет за два-три дня. Но я могу сделать так, чтоб он выжил.

– Так сделай это, – проронила Ждана.

Она что-то нащупывала под одеждой... Что-то маленькое и острое: Северга нутром чуяла смертоносную силу и коварство этого крошечного оружия. Ей не раз доводилось близко подбираться к Белым горам, и она хорошо помнила их дыхание – неумолимое, как закалённая сталь, и холодное, как далёкие снежные вершины. И сейчас из складок платья княгини веяло этим смертельным белогорским холодом, а в её зрачках мерцала эта ледяная непримиримость. Будучи в положении просительницы, Ждана пыталась обуздать ненависть, но эти колкие искорки выдавали её с головой. Северга много раз видела этот взгляд – так смотрели женщины из захваченных Дамрад земель. Они ничего не могли сделать, просто уничтожали навью глазами. Но зверь всё равно обламывал им коготки.

– Просишь о помощи, а сама думаешь о том, как убить меня, – хмыкнула Северга, тешась своей властью над гордой красавицей-княгиней. – Сначала я хотела помочь тебе просто так, но теперь... даже не знаю. Придётся всё-таки взять с тебя плату. Я долго преследовала вас, устала и проголодалась. Пусть истопят баню, а ты, Ждана, попаришь меня. – И навья добавила с усмешкой: – Думаю, мало кто на свете может похвастаться, что банщицей у него была сама княгиня Воронецкая!

Рамут не видела всего этого, а если бы увидела, то ужаснулась бы этой стороне зверя-убийцы. Он находил извращённое удовольствие в наблюдении за тем, как готовая на всё ради сына мать глотает жгучий ком гордости, давит в себе достоинство – только бы спасти жизнь своего ребёнка.

«Ты не чудовище, матушка, я не верю. Ты не такая». Сердце зверя ёкнуло: даже с затянутого серыми тучами неба Яви ему в душу смотрели вездесущие глаза Рамут. Нигде не скрыться от их вопрошающего, укоризненного взгляда, и зверь, пристыжённый и раздавленный, припал на брюхо, как провинившийся пёс. «Ведь ты тоже ради меня готова на всё, матушка... На её месте ты поступила бы так же».

«Да, детка, – прохрипел зверь чуть слышно. – Ради тебя я вытерплю самую жестокую пытку, самое горькое унижение... Я жизнь отдам ради тебя».

Навья уже знала, что в бане зверь не тронет Ждану, а вот та пока ещё не подозревала об этом, а потому готовилась к худшему. Однако судьбе было угодно, чтобы меч Северги обагрился кровью местных жителей: деревенское мужичьё с кольями, топорами и вилами окружило Дыма, а когда Северга вышла на крыльцо, принялось насмешничать над нею.

– Гляди-ка, да это баба! Баба в доспехах...

Мужики были не из хилых, но где уж землепашцам выстоять против обученного воина-оборотня... От клинка навьи пал и кривой старичок, который сперва разыграл покорность, а потом привёл с собой подмогу. Он Северге сразу не понравился: уж больно плутовской у него был прищур, сразу видно – себе на уме.

Весь двор был усеян трупами – привычное для навьи-воина зрелище. Вырезав у одного из убитых кусок мяса посочнее, Северга вернулась в дом и велела двум старшим мальчикам топить баню. Малыш надрывно кашлял на печке.

– Умоляю, спаси его, – прохрипела Ждана, которую едва не вырвало при виде куска кровоточащей человечины, шмякнувшегося на стол.

– Спасу, – сказала Северга. – Всему свой час.

А знахарка-колдунья оказалась живёхонька – только кошкой обернулась. Неприметный и тихий мальчик – видимо, сын лекарки – выпустил кошку из объятий, и та пушистым чёрным клубком метнулась за дверь.

К бане Ждану пришлось вести под руку: увидев изрубленные тела во дворе, она зажмурилась. Когда с княгини соскользнула одежда, а тёмные, с первыми ниточками седины косы упали на её обнажённую грудь, зверь в Северге взревел... Он мысленно ласкал языком женственные изгибы бёдер, кусал нежную кожу на шее, впивался в коричневато-розовые соски; он жаждал этого тела, но он обещал глазам Рамут, что не тронет княгиню. Это не помешало ему, впрочем, всласть поприставать к ней и получить по морде банным веником, что только раззадорило его. Зверь скалил зубы и хохотал, а Ждана отбивалась, пока от пара ей не стало худо. Ковш холодной воды привёл её в чувство.

На выходе из бани Севергу ждала встреча с вдовами убитых ею мужиков. Среди рыдающих женщин выделялась статная красавица в ярких бусах на лебяжьей шее... Неудовлетворённый, злой и голодный зверь не удержался и впился поцелуем в губы красивой вдовы, податливо раскрывшиеся от неожиданности. Это было влажно и сладко – Северга охмелела разом, будто влила в себя целый кувшин хлебной воды на голодный желудок... Сунув в руку женщины все деньги, что у неё были, Северга хрипло проронила:

– Ничем не могу помочь, могу только уплатить головщину. Тут не всё, но больше у меня с собой нет. Возьми, сколько есть.

Вдова денег не приняла, швырнула кошелёк Северге под ноги. Поворачиваться к ней спиной не следовало: комок навоза вляпался навье прямо между лопаток. Бабы будто с цепи сорвались – в Севергу полетел целый навозный град. Навья, укрываясь от обстрела, еле успела заскочить назад в баню, а последовавшая за нею Ждана хохотала с откровенным торжеством, блестя зубами и глазами. Она даже по стене сползла на корточки – так её одолело это вызывающее, дерзкое веселье.

– Что смеёшься? – пробурчала Северга. – Ведь парить меня заново и стирать мой плащ придётся тебе.

– Ну уж нет, – выдохнула Ждана, обессиленно откидываясь затылком на бревенчатый сруб стены. – Я свою плату внесла, твоё требование выполнила... А насчёт второго раза уговора не было. Мойся сама и приходи лечить моего сына.

Зверь сперва гневно вскинулся, оскалив кровожадные клыки, но по болезненно-звенящему надрыву в голосе Жданы и безумному блеску её глаз Северга поняла: это не веселье, это истерика. Подняв княгиню за горло, она рявкнула:

– Знай своё место, дрянь... Будешь мне перечить – сдохнешь вместе со своим отродьем.

Это говорила не Северга, это выплёскивалась злость зверя, не получившего то, чего он хотел. Придушенная княгиня кашляла и натужно, почти до рвоты втягивала в себя воздух, зато приступ нездорового хохота у неё прекратился.

Задавив в утробе звериный рык, навья снова помылась и почистила заляпанные доспехи, а Ждана тем временем постирала её плащ.

– Всё, пойдём, – сказала Северга. – Ну, что встала? Ступай наружу, сына твоего лечить будем.

Она знала только один способ вырвать маленького княжича из лап смертельной хвори – оцарапать его своим когтем, впустив в него крохотное зёрнышко силы оборотня. Но у всякого спасения своя цена, и человеком Ярославу предстояло оставаться только до первой серьёзной раны... Иного выхода Северга не видела: все доступные людям способы лечения были здесь уже бесполезны.

Ждана толкнула дверь – та не поддалась: видно, была подпёрта снаружи. Смекнув, в чём дело, Северга вышибла эту хлипкую преграду плечом и мощным ударом снесла поджигателю голову. Не успело его тело с хлещущей из разрубленной шеи кровью коснуться земли, а горящий светоч, которым тот так и не воспользовался, уже был в руке у навьи. Ещё немного – и баня заполыхала бы вместе с Севергой и Жданой внутри... Сообщники поджигателя кинулись наутёк – только пятки засверкали, но навья не собиралась за ними гнаться. Ей пришло в голову кое-что другое.

Побледневшее лицо Жданы будто разом выцвело, превратившись в каменную маску, только её пальцы шевелились – ворошили волосы прижавшегося к ней Радятко. Тот пытался сказать злоумышленникам, что в бане – княгиня Воронецкая, но они его не слушали – остервенело делали своё дело... Остекленевший взор Жданы был прикован к алой, блестящей луже, которая растекалась и ширилась на земле.

– Ну вот, княгиня, а ты их жалела, – хмыкнула Северга. – Народец ещё тот. Ты понимаешь, дурочка, что они тебя вместе со мной сжечь хотели? А уж ты-то им ничего худого не причинила.

Мысль вспыхнула мгновенно, как пламя, оставалось только обмотать стрелы паклей и привязать горящий светоч к шлему.

– Ступай с детьми в повозку, – коротко бросила навья Ждане. – Езжай, а я догоню. Дальше в Белые горы вас буду сопровождать я.

Уже через считанные мгновения навья скакала по деревне с привязанным к своему шлему светочем и пускала в крыши огненные стрелы. Возмездие бушевало пожаром, дышало гарью и смертью. Горящий человек живым вопящим факелом кинулся наперерез Северге, распространяя вокруг себя вонь горелого мяса и волос, но она безжалостно сшибла его конём. Тяжёлое копыто раздавило бедняге череп, прекратив его мучения.

Колымага, подпрыгивая и скрипя на колдобинах, неслась прочь от деревни с самой большой скоростью, на какую только была способна. Похоже, испуганные лошади понесли... Глаза у болтавшегося на козлах Радятко округлились от ужаса: сколько он ни дёргал вожжи, с охваченными страхом животными он справиться не мог. Ясное дело, эта бешеная скачка продолжалась бы только до первой канавы: попадись кочка покрупнее – и повозка на такой скорости перевернётся вместе со всеми седоками. Северга пришпорила коня и помчалась наперерез. Навья выхватила у испуганного мальчика вожжи, и лошади, почуяв твёрдую руку, мигом успокоились. Однако навью ждал сюрприз в лице оклемавшейся после удара хмарью девчонки-оборотня: та сидела в повозке напротив княгини, блестя во рту розовыми от крови зубами. О том, чтобы продолжать путь вместе с ней, и речи быть не могло, и в туманном ельнике, оставив пожар далеко позади, Северга остановила повозку. Маленький княжич лежал в объятиях среднего брата, охваченный смертельным жаром.

– Малец жив ещё? – спросила Северга. – Давай его мне. Я сделаю, что обещала.

Они колебались, будто предчувствуя оборотную сторону медали... Мал вцепился в братишку, и Ждане с трудом удалось разнять его судорожно сжавшиеся руки, а девчонка-оборотень добавила свою каплю в чашу сомнений:

– Добра не жди, государыня, от лечения с именем Маруши на устах.

– А ты помалкивай, – огрызнулась в её сторону Северга. – Много бы ты понимала в лечении... Княгиня, выбирай сама путь для своего сына – жизнь либо смерть. Не дашь его мне сейчас – обречёшь его на гибель. Дорога и холод его добьют. Детишки от глотошной как мухи мрут. Решай сама.

И Ждана приняла решение – отдала горячего, как уголёк, мальчика в руки Северги. Одна царапина – и крошечный, с маковое зёрнышко, зародыш силы оборотней попал в кровь ребёнка. Это сразу вернуло его к жизни – малыш очнулся и недоуменно заморгал.

– Утром будет здоров, живучесть оборотней спасёт его. Но в будущем береги его: человеком он останется до первой раны, – предупредила Северга бледную до желтизны Ждану.

– Что ты натворила... Будь ты проклята! – простонала княгиня.

– Отчего же? – Навья холодно вскинула бровь. – Я выполнила своё обещание, твой сын будет жить. А другого способа его спасти в этих обстоятельствах не было, так что уж не обессудь. Я сделала, что смогла.

Девчонке-оборотню этот способ лечения тоже не понравился – видно, у неё с этим было связано что-то личное. Она была ещё слишком слаба, чтобы драться, и Северга отшвырнула её, хорошо приложив о ствол дерева. Без промедления навья вскочила в седло и повлекла за вожжи четвёрку лошадей. Ждана в колымаге отчаянно металась:

– Стой! Мы её не оставим!

Ревнивый зверь-собственник вздыбил шерсть на загривке: чем эта синеглазая нахалка так зацепила княгиню за сердце, что та была готова выпрыгнуть из повозки на ходу? Лишь много позже, склонив голову на колени Жданы в лесном домике, Северга постигла всё неохватное, ширококрылое величие её души... Но до их второй и последней встречи оставались долгие месяцы борьбы с костлявой девой – смертью, а сейчас навья подхватила выскочившую из повозки княгиню к себе в седло и помчалась с нею в бешеной скачке... Эту отчаянную женщину нужно было обезвредить, лишить её белогорского жала, которое она прятала под одеждой.

Позади стоял стеной лес, впереди раскинулась серая сталь речной глади. Не похоть руководила Севергой, когда она, раскинув на холодной земле пропахший гарью плащ, навалилась на желанное, мягкое тело Жданы и нырнула взглядом в янтарную глубину её широко распахнувшихся, жгучих глаз... Она мяла княгиню в грубых объятиях, чтобы та наконец выхватила своё оружие – сейчас, под внимательным присмотром Северги, а не когда-нибудь позднее, предательски-неожиданно. Ждана не отбивалась, предсказуемо изображая покорность – совсем как тот хитрый дедок в деревне. Навья, про себя усмехаясь, наблюдала за её игрой: притворяться княгиня умела плохо, бешеное биение нежно-голубой жилки на шее выдавало её. Запах её тела усилился, из медово-сладкого и чарующего став острым, по-осеннему пряным, и Северга, вдыхая его, боялась потерять голову и не уследить... Но от неё не ускользнуло движение изящной руки, нырнувшей под складки платья. Вот оно! Северга больно стиснула тонкое запястье и торжествующе вытащила руку Жданы с игольницей.

– Не выйдет, моя дорогая. – И игольница полетела с обрыва.

Самое маленькое белогорское оружие кануло в стальные волны, и зверь, которому слишком долго зажимали пасть, сорвался с цепи. Он уже не видел глаз Рамут, сиявших путеводным маяком совести: всё затянула жаркая, ослепляющая пелена желания. Как сладостно было сжимать мягкую, податливую женщину – самую восхитительную из когда-либо встреченных Севергой!.. Владеть ею целиком, целовать запястья с голубыми жилками под прозрачной кожей, пить огромными жадными глотками карминный хмель её уст, насыщать волчий голод живительным теплом её тела...

Зверь поплатился за этот безрассудный порыв. Слишком поздно Северга заметила взмах руки Жданы, и в следующий миг тонкая, но смертоносная белогорская сталь вонзилась ей в ладонь – последняя игла, припрятанная в головном уборе отдельно от игольницы. Ослепляющая боль полыхнула пожаром по жилам, рука навьи отнялась, побледнела и подёрнулась сеткой фиолетовых жилок. Древесный корень спас Севергу от падения в воду, а Ждана, свесившись над краем обрыва, смотрела сверху – победительница не со злорадством, но со скорбью во взоре.

...Северга открыла глаза. Дождь всё так же шелестел снаружи, а в пещере было сухо. Пёстрые от лишайников камни молчаливыми слушателями внимали воспоминаниям усталой путницы; Воронецкая земля пала, сдавшись почти без боя, войска Дамрад держали основные города и дороги – железная хватка Владычицы сомкнулась на горле княжества. Нередко Севергу останавливали свои, но стоило ей назваться и сказать, что она находится при исполнении особого задания Дамрад, как ей тут же оказывали всяческую помощь – снабжали едой и давали приют. Северга шла медленно: то и дело в груди бушевала боль, от которой темнело в глазах, а лопатками навья чуяла холодящее дыхание костлявой девы. Видимо, осколок иглы уже близко подошёл к сердцу...

Она держала путь к проходу в Навь, не подозревая, что все усилия ради освобождения от службы военным врачом для дочери оказались тщетными. Поправку к закону о призыве отменили вскоре после начала похода на Явь, и Рамут с детьми уже была здесь, в этом мире... Не зная об этом, Северга возвращалась домой, но дорога её затянулась.

И дело было не только в частых приступах сердечной боли, во время которых навья не могла ступить и шагу, но и в странном отупении после них. Когда боль разжимала свои тиски, Северга долго не могла прийти в себя и сообразить, кто она, где и зачем. А главное – куда ей идти дальше. Ослабевшая, трясущаяся, будто вечно с похмелья, она терялась в этом чужом мире, а тот словно играл с нею в прятки, и даже составленные ею самой карты не всегда помогали. Она не узнавала местность, хоть убей. Мозгом овладевала какая-то непроходимая тупость, Северга путала север и юг, могла тут же позабыть название города или деревни, едва оторвав взгляд от карты. В прорытые Марушиными псами подземные ходы она больше не спускалась: хоть их благодатный мрак и давал отдохновение глазам в ясный день, но Северга в своём нынешнем состоянии боялась вообще оттуда не выбраться.

Так она плутала, то погружаясь в полную растерянность, то во время коротких просветлений делая прорывы в своём продвижении. Встретив по дороге ставку тысячника Куграя, она и имя-то своё с трудом вспомнила. Забавно, но собственный офицерский чин всплыл в её памяти первым... Куграй, приземистый, со свирепой челюстью и маленькими, каменно-холодными глазками, принял её в своём просторном, оснащённом всеми удобствами шатре. Рассматривая грубые, словно высеченные парой-тройкой небрежных ударов из гранитной глыбы черты лица военачальника, Северга вдруг подумала: а ведь большинство высоких военных чинов навьего войска – записные уроды, ни одного мало-мальски приятного лица, на кого ни глянь – одни жуткие образины. Раньше она как-то не обращала на это внимания, а тут отчего-то бросилось в глаза.

– Позволь узнать, какого рода задание ты выполняешь? – спросил Куграй.

– Господин тысячный, ты же понимаешь... особое задание Её Величества не подлежит разглашению, – ответила Северга, сомлевшая от тепла жаровни и осоловевшая от мяса и хлебной воды, которой она не пила уже целую вечность.

– Понимаю, понимаю, – кивнул Куграй, подливая хмельного в её чарку. – Успешно?

Северга влила в себя жгучую жидкость, закусила ломтиком поджаренного на углях мяса, пахнувшего дымком. Голова гудела набатом, и мысли в ней крутились нелепые и странные: а если хмельное сделает её кровь более жидкой, и это поспособствует продвижению осколка иглы?.. Да нет, пустое. Кажется, наоборот – хмельное должно кровь сгущать...

– Боюсь, что не очень, господин тысячный. И по состоянию здоровья я уже не годна к сколько-нибудь приличной службе, – проговорила она.

– А что с тобой? – Куграй запихал в рот кусок мяса с дрожавшими на нём желтоватыми комками поджаренного сала.

– Осколок белогорской стали, который невозможно извлечь из моего тела. – И навья, стянув перчатку, показала свою искалеченную руку.

– Мда-м, – промычал тысячный, жуя. – Это скверно. Но ты не думай, что государство бросает на произвол судьбы доблестных воинов, подорвавших своё здоровье. Никак нет!.. За ранение, повлекшее за собой пожизненную негодность к службе, ты имеешь право на получение ежемесячного пособия в размере половины твоего жалованья. Деньги невеликие, но уж не обессудь: расходы казны в связи с войной и без того огромные. Обратись к моему письмоводителю, он составит все нужные бумаги.

Северга смотрела в его жующую харю. Ни один мускул не дрогнул на ней в ознаменование каких-либо чувств, одни лишь челюсти размеренно двигались, усердно перемалывая еду. Вся боль, которую навья пережила каждой частичкой своего тела, все месяцы противостояния с белой девой для него были очередной бумажкой, одним из многих безликих приказов на денежное довольствие. Да, конечно, Длань не бросает своих героев.

– У меня есть опасение, господин тысячный, что поддержка государства в скором времени может мне уже не понадобиться, – мрачно хмыкнула Северга и утёрла губы, решив больше не притрагиваться к угощению. Фиолетовые жилки на руке бились могильным предчувствием.

– Ну, что за упаднические настроения? – Куграй криво ухмыльнулся и, перегнувшись через походный столик, похлопал навью по плечу. – Выше нос, любезная Северга! Ты ещё потопчешь новую, завоёванную нами землю!

Всей пользой, которую Северга извлекла из пребывания в его ставке, был небольшой отдых и возможность привести себя в порядок – помыться и переодеться. Ещё она разжилась съестными припасами в дорогу – сухарями и жёстким, как подошва, копчёным мясом. Также Куграй велел нацедить ей во фляжку отборной хлебной воды из своих личных запасов; сам он, надо сказать, кушал горячительное весьма изрядно, и уже ко второму завтраку его можно было увидеть под приличным хмельком. Но хоть и пил тысячный, как конь, службу свою он всё же помнил: опьянение не влияло на его способность чётко мыслить и принимать необходимые решения. Про него говорили, что командовать войском он мог в любом состоянии, а в нужный миг умел протрезветь молниеносно. Впрочем, жарких боёв, которые требовали бы большого напряжения ума и сил, сейчас и не было, навии легко подчинили Воронецкое княжество и лишь готовились к схватке с Белыми горами – вот Куграй и расслаблялся. Можно сказать, отдыхал впрок.

Вскоре после того, как Северга покинула лагерь Куграя, её настиг новый приступ. Сердце тряслось студнем, чуя близкую кончину, но навья, сцепив зубы, двигалась – сперва на четвереньках, а потом и ползком. Грязь, за которую она цеплялась скрюченными пальцами, была плохой опорой, а накрывшее Севергу следом за болью расстройство ума опять выбило её из колеи. Снова перед её взором перемешались восток и запад, небо и земля, «направо» и «налево»... Увязая в грязи по щиколотку, она брела вслепую, пока не очутилась в этой лесной пещере. В закрытых пространствах было легче пережить помутнение: когда кругом стены, заблудиться особо негде, вот она и осталась здесь на передышку. Всех её способностей сейчас хватало лишь на то, чтобы время от времени выуживать из вещевого мешка сухарь, а после оглушительно хрустеть им – так, что грохот отдавался под сводом черепа.

– Эй! Ты кто? Как тебя звать? Что тут делаешь?

Кто-то бил навью по щекам, и она, не до конца очнувшись от сонного забытья, привычно пробормотала имя и звание:

– Пятисотенный офицер Северга...

Её по-прежнему трясли чьи-то руки – как ей показалось, тонкие, но сильные.

– Не пойму, на каком наречии ты лопочешь!

Северга огромным усилием поставила мозги на место. Пахло оборотнем, но язык звучал местный. Навье сразу вспомнилась та нахальная девчонка с васильковыми глазами, и щупленькая фигурка, сидевшая над нею на корточках, выглядела похожей... Вход в пещеру светился мутно-серым пятном, выхватывая из полумрака всклокоченную копну коротких русых волос и миловидное лицо с резкими, упрямыми очертаниями скул и подбородка – как Северге показалось, мальчишечье. Лохматые пряди падали на большие, прохладно-серые, как весенний лёд, глаза.

– Северга меня зовут, – ответила навья молоденькому оборотню на его языке. – Что я тут делаю? Отдыхаю. Устала сильно.

– Так ты женщина? – Серые глаза рассматривали навью внимательно и цепко, а проворные пальцы с любопытством ощупывали доспехи.

– А ты? – вопросом на вопрос ответила Северга, отметив на тонкой шее отсутствие кадыка.

Сероглазый оборотень как будто немного смутился.

– Девка я так-то. Птахой меня звать. А ты из этих... из навиев?

– Из них. – Северга, кряхтя и морщась, начала приподниматься, чтобы принять хотя бы полусидячее положение с опорой на камни.

Птаха наблюдала за её неловкими, медленными движениями некоторое время, а потом весьма проницательно отметила:

– Ты ранена?

– Есть такое дело. – Навья кое-как села, отчего череп опять загудел, а верх снова чуть не поменялся местами с низом.

– Где у тебя рана? Покажи. – Проворные пальцы девушки принялись без спроса искать и расстёгивать пряжки доспехов.

– Руки убери, – проворчала навья. – Моя рана уже затянулась снаружи, но подтачивает мои силы изнутри. Ты мне ничем не поможешь.

Прикосновения лёгких и быстрых, как бабочки, рук прекратились. Девушка-оборотень немного отстранилась, всматриваясь в лицо Северги; её глаза, и без того неулыбчивые, подёрнулись ледком печали, губы сжались.

– Да. Вижу. Прости, – проронила она.

Она не спрашивала, друг Северга или враг, не относила её к своим или чужим. Она смотрела в сердце и видела там боль, которую все живые существа чувствуют одинаково; крошечное стальное семя белогорской победы тянулось смертоносными ростками к устало бьющемуся комочку.

– Пойдём со мной, – сказала Птаха, подумав и почесав переносицу. – Я помогу тебе дойти. Тут недалеко Кукушкины болота, там мы живём.

– Вы – это кто? – Северга поморщилась: от неудобного положения ныла поясница. Встать явно будет трудновато.

– Мы – Стая. Но на дорожку тебе не помешает подкрепиться. Погоди, я скоро вернусь.

Птаха выскользнула из пещеры. Северга успела заметить, что носила та кожаные портки, такие же чуни с обмотками и безрукавку, грубо скроенную из заячьих шкурок. Открытые до плеч руки – довольно тонкие, но сильные, с небольшими, но хорошо прорисованными мускулами. Издали не отличишь от мальчишки, а движения – мягкие, как у хищного зверя.

Долго ли, коротко ли – Птаха вернулась не с пустыми руками. Она добыла тетерева. Северга оживилась: свежей дичи у неё не было во рту уже... впрочем, счёт времени она потеряла. Навья предложила свою помощь в разделке птицы, но Птаха лишь отмахнулась. Помощь ей и в самом деле не требовалась, управилась она с тушкой ловко и быстро.

– Сырьём будешь или поджарить? – спросила девушка. И тут же сама решила: – Поджарим лучше. Ты слаба, сырое мясо твоему нутру будет трудно переварить.

Вскоре в пещере весело затрещал костерок. Птаха, насадив мясо на палочки, жарила его над огнём. Для Северги она выбирала самые мягкие кусочки, себе оставив ноги, крылья и потроха.

– Кушай давай, тебе силы надобны, – потчевала она навью.

В рыжих отблесках пламени её льдисто-серые глаза потеплели, лицо смягчилось, стало больше похоже на девичье. Сидела она, скрестив ноги калачиком, и грубоватыми, резкими движениями рвала зубами тетеревиную ножку. Потроха она поджарила на углях.

– Печёнку хочешь? – предложила она.

– Ешь сама, я уже сыта. – Северга откинулась на изголовье из опавших листьев – не беда, что влажное и пахнувшее прелью и сыростью, главное – голове и плечам мягко.

А Птаха, жуя, рассказывала:

– У нас в Стае вожак – Бабушка. Так-то её Свумарой зовут, но все привыкли её Бабушкой кликать. Лет ей уж много – никто не знает, сколько. Но сил у неё ещё хоть отбавляй. А главное – мудрая она. И грядущее видеть умеет. Она говорит, что не всякое будущее можно исправить, не всякую беду – отвести. Знала она и то, что война будет.

– А чьей будет победа, она не сказала? – хмыкнула Северга.

– Не припомню, чтоб говорила. – Птаха обглодала косточку дочиста, кинула в дотлевающий костёр. – Она мало говорит, но каждое её слово весит как тысяча.

После еды Северга вздремнула, и это было не привычно мучительное, хрупкое и полное бредовых видений полузабытьё, а хороший, полноценный отдых. Давно она так не спала. И давно не чувствовала себя так бодро после пробуждения. Оглядевшись, навья не нашла в пещере Птахи, но не беспокоилась, отчего-то зная, что та скоро вернётся. Так и случилось: девушка-оборотень принесла в кожаном бурдюке свежей, холодной родниковой воды.

– Испей.

Северга напилась вволю и умылась. Лицо и руки горели от ледяной воды, зато жизнь, как говорится, заиграла красками. С глаз навьи будто серая пелена упала, и она разглядела на шее у Птахи ожерелье из сушёной рябины, а в ушах – серёжки в виде деревянных бусин с пучочками из белых пёрышек.

– Вижу, полегчало тебе, – молвила Птаха с намёком на улыбку в уголках сдержанных губ. – Можем и в дорогу отправляться. Тут недалече – полдня пути.

Когда-то для Северги полдня пути равнялись именно полудню, но это было вечность тому назад, до Жданы, до иглы. Сейчас эта дорога грозила затянуться дня на два.

– Ты что, по хмари идти не можешь? – удивилась Птаха.

– Увы. – Северга опустилась на поваленный ствол, чтобы перевести дух. – Во мне сидит осколок белогорской иглы. Его, заразу, нельзя вынуть... Он-то и мешает мне. Приходиться плестись своим ходом – ногами по земле. Намучаешься ты со мной...

– Ничего, дойдём, никуда не денемся, – сказала Птаха твёрдо.

– Хотелось бы верить, – невесело усмехнулась Северга.

Впрочем, всё оказалось не так плохо и безвыходно. Девушка проявила изобретательность: наломав елового лапника, она сделала из него что-то вроде носилок и поместила их на полосу из хмари. Северге оставалось только на ходу вскочить на них и расположиться там с удобством, а Птаха потащила это ложе за собой. Скользило оно по хмари легко и быстро, и это значительно сократило путешествие.

Не зря Стая расположилась на болоте: хоть и дух там стоял тяжёлый, влажный, да зато пробраться к ним не мог никто чужой – ни зверь, ни человек. Непроходимы были болота. Может, и пролегали там какие-то сухие тропки, но о них знали лишь члены Стаи. Тишина в этих местах стояла жутковатая, засасывающая, как трясина... Зато клюква здесь брызгала соком прямо из-под ног – даже ступать жалко.

– Ну, вот мы и дома, – сказала Птаха.

Лесные оборотни не знали ни деревянных, ни каменных домов – жили в шатрах из шкур. Пространство меж деревьев над стойбищем было затянуто настилами из прутьев и мха – на случай солнечной погоды, так как глаза оборотней Яви тоже не любили яркого света. Будучи в человеческом обличье, они покрывали тело одеждой из меха и грубо обработанной кожи. Причём волчий и лисий мех они не использовали, считая этих зверей своими меньшими братьями, а брали для этих целей шкуры копытных и зайцев. Головы они обильно украшали разнообразными плетёными ремешками, бусами, перьями, пушистыми заячьими хвостиками, женщины носили многорядные ожерелья из сушёных ягод рябины. Севергу провожали настороженными взглядами, но ничего не говорили.

Птаха жила в собственном маленьком шатре на окраине стойбища. Места в нём хватало ровно настолько, чтобы в тесноте, да не в обиде разместиться двоим. Посередине имелся обложенный камнями круглый очаг, а вторую лежанку Птаха соорудила для гостьи из свёрнутого старого одеяла.

– Вот тут пока и спи. Потом придумаем что-нибудь получше.

– Одна живешь? – Впрочем, вопрос был излишним: Северга, окидывая взглядом маленькое холостяцкое жильё девушки, не видела признаков присутствия кого-то ещё.

– Одна. – Птаха уселась на свою лежанку, запустила руку в висевший на крючке мешочек и достала оттуда горсть орехов. – Хочешь?

Северга из вежливости угостилась. Птаха прибилась к Стае пять лет назад, после того как её семья погибла в междоусобной грызне двух племён – Приморских Рыбоедов и Древесных Крикунов. Сама она была из Рыбоедов и родилась у Северного моря. Здесь она слыла странной девушкой: замуж не выходила, от парней ничего, кроме дружбы, не принимала.

– Вот потому я и живу на отшибе, – усмехнулась Птаха, с хрустом раскусывая орешек за орешком не белоснежными, но крепкими и ровными зубами. – На меня посматривают косо, но не гонят. Я охотница хорошая, за что и уважают.

Весь день Севергу никто не беспокоил, но после наступления сумерек ей велели явиться в шатёр Бабушки. По грубоватому, мужеподобному лицу Свумары невозможно было понять её возраст, да и тело дряхлым не выглядело: короткая юбка из оленьей кожи не скрывала её сильных и подтянутых ног. Она удобно расположилась на ложе из шкур, опираясь локтем на подушку. Голову её венчал пышный убор из перьев – как и полагалось вождю стаи. Раскосые глаза под припухшими веками смотрели и на Севергу, и как бы сквозь неё. Тяжёлый это был взгляд – точно сама звёздная бездна разверзлась перед навьей и затягивала её в свои холодные неизведанные глубины. Северга поклонилась, а Свумара указала ей на место по правую руку от себя.

– Когда Бабушка сажает гостя справа, это значит, что она принимает его дружелюбно, – шёпотом пояснила навье Птаха.

Свумара жила в просторном шатре, способном вместить несколько семей. У каждого из семейств было своё пространство, отгороженное плетёными из травы полотнищами. Все обитатели собрались в середине шатра, чтобы посмотреть на чужестранку и послушать, что скажет Бабушка.

– Я знаю, кто ты, откуда и зачем, – молвила Свумара, и голос её прозвучал на удивление молодо. – Ты могла бы быть врагом, но ты им не станешь. Ты можешь оставаться у нас столько, сколько понадобится.

– Благодарю тебя, почтенная Свумара, – снова поклонилась Северга. – Но я, вообще-то, держу путь в Навь, к дочери...

– Тебе не нужно туда, – пронзая навью тьмой своего всевидящего взгляда, сказала Бабушка. – Твой путь и твоя судьба – здесь.

Удивлённая Северга раскрыла было рот, чтобы возразить, но Свумара кратким, властным взмахом руки словно бы собрала в тугой пучок готовые вырваться слова и не дала им прозвучать. Навья ощутила лёгкое удушье, которое через миг отступило, только звон в ушах остался. Что-то в старой волчице было от тётушки Бени... Только та ловила чужую боль в кулак, а Бабушка, как показалось Северге, могла этак остановить кому угодно сердце. В груди у навьи тяжко бухнуло, словно камень о рёбра изнутри ударился.

– Гостью никому не обижать, – сказала Свумара. – Нелёгок её путь, а в груди скрыто величайшее из сокровищ.

На этом приём у Бабушки был окончен. Северга вернулась с Птахой в её тесное жилище.

– Видала, какой у нас вожак? – с горделивой улыбкой молвила девушка. – Вот потому-то никто и не смеет напасть на Стаю с Кукушкиных болот: все боятся Бабушку... Старики сказывают, что случались раньше и стычки, но Бабушка встречалась с вожаком враждебной стаи, и у него просто разрывалось сердце. Вот так. Ну, ладно... Пора мне на охоту, а ты тут пока отдыхай. Орешки можешь грызть, коли захочется. А вон там, в туеске под рогожкой – клюква с лесным мёдом.

Охотились в Стае самые сильные и опытные оборотни, добывая пропитание для всех остальных. Судя по тому, что Птаху они брали с собой, её охотничьи навыки действительно оценивались ими по достоинству.

Перекусив своими сухарями и орешками из мешочка Птахи, а также попробовав клюквы с мёдом, Северга сняла доспехи и устроилась на отдых. Едва она сомкнула глаза и начала покачиваться на зыбких волнах дрёмы, как полог шатра откинулся и внутрь вошёл кто-то с охапкой дров под мышкой. «Что-то быстро Птаха вернулась», – проплыло в сонной голове навьи, но затрещавший в очаге огонь замерцал, отражаясь в бездне колдовских глаз Бабушки. Кутаясь в шерстяное одеяло, она невозмутимо уселась на пустую лежанку Птахи. Северга хотела почтительно подняться, но старая волчица знаком разрешила ей лежать. Впрочем, из уважения к Бабушке навья села.

Ночь с искрами улетала в дымовое отверстие шатра, горча в горле.

– Мне осталось недолго, Бабушка, – сказала Северга. – Поэтому я хотела бы напоследок увидеть свою дочь. Оттого я и иду в Навь...

– Ещё раз говорю: там тебе делать нечего, – ответила Свумара, глядя на огонь. – Я вижу кое-какие картины из твоей судьбы... Ты встретишься со своей дочерью здесь. Ей будет грозить опасность... И ты сможешь её спасти.

– Какая опасность? – встрепенулась Северга, ощущая ледяную тяжесть тревоги на плечах.

– Смерть, – сверкнув грозной тьмой в зрачках, сказала Бабушка. – И чтобы отвести от неё беду, понадобится твоё сердце.

Утопая в огненных искрах, отражавшихся в глазах Свумары, Северга чувствовала себя скованной по рукам и ногам... У неё будто разом выдавили из лёгких весь воздух. Бабушка говорила страшные слова, от которых хотелось отмахнуться, как от бреда сумасшедшей, но не поверить было невозможно – так же, как навья не могла не верить Бенеде.

– Я готова вырезать у себя сердце и отдать ей, – прохрипела она. – Только бы спасти её...

– Об этом не беспокойся, – вздохнула Бабушка с задумчивой печалью. – Вырежут и отдадут. Но для этого разыщи женщину, которой ты хочешь подарить охапку подснежников...

– Ждана, – сорвалось с мертвенно похолодевших губ Северги.

Это имя куском янтаря упало в огонь и затрещало... Нет, это Свумара подбросила дров в очаг.

– Разыщи её и возьми у неё чёрный цветок возмездия. – Веки Бабушки отяжелели, словно в каком-то жутковатом полусне, а глаза из-под них смотрели мутно, страшно. – Передай цветок оборотню с двумя душами, имя которого она тебе назовёт. Встреча с ним принесёт тебе погибель, но только так твоя дочь сможет получить твоё сердце, которое оградит её от беды.

Это действительно звучало как бред. Оборотень с двумя душами, чёрный цветок возмездия... А с глаз Бабушки вдруг упала мутная пелена, и она взглянула на навью совершенно ясно и здраво.

– Думаешь, это бредни выжившей из ума старухи? – усмехнулась она. – Верить или нет – решать тебе. Та, кого тебе не помешали произвести на свет даже изломанные кости, ждёт встречи с тобой. Ей будет тяжело отпустить тебя, ведь она поклялась никого не любить сильнее, чем тебя... – Свумара закрыла глаза, и её суровый рот тронула улыбка. – Я вижу одинокую сосну на полянке... У неё – твоё лицо. А на её ветках качаются две маленькие девчушки, очень похожие на тебя.

Сон, который Северга увидела в объятиях Голубы у ручья в ельнике, проворной рыбкой вынырнул из памяти с выпуклой, жизненной яркостью. Руки-ветви, ноги-корни... Кровь – смола. И внучки в душистых объятиях хвои. Откуда Свумара знала про этот сон?

Жутковатое онемение понемногу отступало, выпуская тело Северги из мурашчатых объятий. У неё был только один вопрос:

– Когда?

– Не сейчас, – ответила Свумара. – На излёте зимы. Ты сама поймёшь. Когда ты научишься преодолевать сто вёрст за один шаг, тогда и настанет пора.

– Ты хочешь от меня невозможного, Бабушка, – не удержалась от горькой усмешки Северга. – Сто вёрст за один шаг... Так умеют только дочери Лалады, а мне при всём желании никогда не стать женщиной-кошкой, так как я уже родилась навьей.

Рука Свумары легла ей на грудь, и под рёбрами кольнуло.

– Всё становится возможным, когда Маруша и Лалада соединяются в одном сердце, – устало улыбнулась старая волчица. – Ладно, притомилась я что-то... Пойду.

Этот разговор ещё долго ёкал в груди Северги. Может, она всё ещё спала в той пещере после сытного обеда тетеревиным мясом, и ей снились эти мрачные болотистые места, вольное племя лесных оборотней и древние, как звёздное небо, глаза Бабушки? Маруша и Лалада в одном сердце... Северга приложила руку к груди. Где-то там засел обломок белогорской иглы.

– Нет, Ждана, – прошептала навья, натягивая одеяло. – Даже когда твоя игла остановит моё сердце, оно всё равно будет принадлежать Рамут, потому что она – единственная. Так было всегда, и никто и ничто этого не изменит. Даже ты, сумевшая пробраться в него глубже, чем кто бы то ни было.

Охотники вернулись спустя два дня. Дожидаясь Птаху, Северга питалась остатками своих сухарей, орехами и медово-ягодной смесью. Когда девушка-оборотень вошла в шатёр и опустила у своих ног увесистый, запятнанный кровью мешок, распространявший запах свежего мяса, Северга усмехнулась:

– Прости, я съела все твои орехи и клюкву с мёдом.

– Ничего, сейчас пообедаем кое-чем получше, – ответила та. Похоже, она никогда не улыбалась в полную силу – только уголки губ едва заметно вздрагивали.

Нарезав мясо тонкими полосками, часть она зажарила для ослабленного желудка Северги, а свою долю съела сырой, лишь присыпая мелко наструганным диким хреном. Соли лесные оборотни, по-видимому, не знали, для придания еде яркого вкуса используя коренья и травы. Северге вспоминался дом тёти Бени: там бытовал похожий обычай. Дорого бы она дала, чтобы снова оказаться в Верхней Генице и услышать зычный голос костоправки, покрикивающей на своих мужей... И снова танцевать с Рамут тот свадебный танец, «украденный» у молодожёнов.

Сомкнув усталые веки, она очутилась в знакомых и родных местах. Её ноги крепко обхватывали крутые бока Дыма, а его грива чёрным шёлком лоснилась и реяла на встречном ветру. Рамут скакала рядом на одном из жеребцов Бенеды, и луговая трава стелилась волнами, сама похожая на взъерошенную конскую гриву. Счастье летело где-то рядом, неуловимое и грустное, с лёгкой горчинкой ореховой кожуры и кислинкой клюквы в меду.

Луговой простор схлопнулся, замкнулся меж стенками тесного шатра, и Северга, лёжа с закрытыми глазами, мучительно трогала горькие струнки души, певшие: «Рамут, Рамут...» Наваждение по имени Ждана посторонилось, давая дорогу этой песне.

– Кто такая Рамут? – послышался во мраке голос Птахи. – Это твоя дочь?

Навья вздрогнула, холодок коснулся висков зимним дыханием. Как будто сквозняком повеяло... Но полог шатра был плотно закрыт.

– Я не говорила тебе её имя, – пробормотала она.

– Ты во сне звала её. – Птаха, приподнявшись на локте, смотрела на Севергу, и её глаза мерцали жёлтыми искорками строптивой волчьей свободы. – Ты стонала: «Рамут... Только ты одна, единственная...» Если б ты не сказала там, в шатре у Бабушки, про дочь, то я бы подумала, что ты зовёшь... ну... кхм... – Голос Птахи прервался смущённой хрипотцой. – Подругу.

– Рамут больше, чем дочь. – Северга, чувствуя ледяные щупальца озноба, от которого не очень-то спасали одежда и одеяло, закуталась поплотнее и поджала ноги. – Больше, чем кто-либо на свете.

«Подруга». Смущение и глуховатая осиплость голоса... А Птаха, похоже, не понаслышке знала, о чём говорила. Чтоб поскорее проскочить неловкое мгновение, девушка подползла к Северге и пощупала её лоб.

– У тебя не жар ли?

– Знобит как будто немного. – Навья поёжилась, не припоминая, когда её вот так болезненно морозило.

– Давай-ка я тебе клюквы с водой сделаю, – вызвалась Птаха и, не дожидаясь согласия или отказа, выскользнула из шатра.

Вернулась она скоро: клюквы тут росло несметное множество. Пока на очаге подогревалась вода в походном котелке Северги, Птаха разминала ягоды деревянным пестиком. От терпковато-кислого питья навья передёрнулась:

– Бррр...

После него она согрелась и уснула крепко, без сновидений.

Разговор с Бабушкой не шёл у неё из головы ни днём, ни ночью. Приступ боли в сердце вновь отнял у неё силы и спутал сознание; разумеется, в таком состоянии она не могла добывать себе пропитание сама, и приходилось ждать подачки от охотников Стаи, а точнее, от Птахи. Севергу тяготило это зависимое положение, но она понимала, что, даже более-менее оправившись после приступа, она не сможет потягаться с лесными оборотнями. Они были здоровыми и полными сил, а главное – им помогала хмарь. Почувствовав себя лучше, Северга отправилась-таки на охоту; она целый день бродила по лесу, но так ничего и не добыла. То ли чутьё ей изменяло, то ли она совсем растеряла навыки... Это был конец, полнейший упадок.

Птаха ждала её с вкусным ужином – жареными оленьими лопатками и нежной, сочной печёнкой.

– Ну что, добытчица? – с усмешкой встретила она Севергу. – Пустая пришла? Ничего, бывает. В следующий раз больше повезёт.

Но Севергу не грело её утешение. Измученно опустившись на свою лежанку, она не сразу смогла приняться за еду: её мучил стыд и усталость. «Докатилась, – горько думала она. – Даже сама себя прокормить не могу».

О том, что ей когда-нибудь станет лучше, и мечтать не приходилось. Могло стать только хуже – как, собственно, и происходило день ото дня. Охотиться навья могла только на клюкву да бруснику, но даже это спокойное и несложное занятие выматывало её. Птаха показала ей тропинки среди болот, но ходить всё равно приходилось осторожно, с палкой, прощупывая почву перед каждым шагом. А однажды, бродя с корзинкой по ягодным местам, Северга увидела Птаху с какой-то девушкой из Стаи. Пепельно-льняные волосы та носила распущенными, только плетёное очелье из кожаных ремешков с подвесками из бусин и перьев украшало её голову. Притаившись за толстым стволом, Северга диву давалась: она никогда не видела Птаху такой весёлой и озорной. Вместе с белокурой девушкой она бегала, прыгала, резвилась и хохотала, и их смех перекликался светлым звоном в туманной чаще. Вдруг Птаха, прижав девушку к дереву, накрыла её губы своими. Подруга не противилась поцелую, но потом мягко отстранилась, держа Птаху за плечи.

– Нет, не здесь... Здесь могут увидеть. Если матушка узнает, может не поздоровиться и мне, и тебе!

Раздосадованная Птаха не заметила Севергу, а её белокурая приятельница стрельнула светлыми, серовато-голубыми глазами в сторону навьи. В её взгляде не было ни страха, ни удивления, только молодое любопытство и озорные искорки.

Вскоре девушка сама явилась к ним в шатёр, и не с пустыми руками – с берестяным ведёрком местного дурманящего напитка – медово-ягодной бражки пополам с отваром повалень-корня.

– Моё семейство посылает тебе, уважаемая гостья, это угощение, – всё с теми же лукавыми искорками в глазах поклонилась она. – Отведай, согрей душу и развесели сердце! А звать меня Свея.

Ох, как Птаха зыркнула на неё!.. Но тут же напустила на себя небрежно-равнодушный вид, как будто между ней и светловолосой красавицей ничего «такого» и не было никогда.

Питьё и правда согрело Севергу. Забористым оно оказалось, да ещё покрепче, чем хлебная вода... Навью потянуло на разговоры и воспоминания, и в лице Свеи она нашла благодарную и внимательную слушательницу. Птаха, немного выпив, как будто расслабилась, но держалась всё равно на почтительном расстоянии от девушки. Когда та ушла, сославшись на дела, они с Севергой допили зелье вдвоём.

– Да ладно тебе... Хорош прикидываться, – ухмыльнулась навья, дружески ткнув Птаху в бок кулаком. – Ясно теперь, отчего ты на парней не смотришь... Подруга твоя сердечная?

Та сперва побледнела, а потом отчаянно покраснела, провела по лицу ладонью.

– Будет, будет тебе. – Северга ободряюще похлопала её по лопатке. – Давай – откровенность за откровенность? Я сама женщин предпочитаю. У меня в Нави жена осталась... – И вздохнула: – Намаялась она со мной. Хоть бы у неё с этой Леглит всё срослось, что ли... Или ещё с кем-нибудь. Да неважно, с кем... Лишь бы её любили и заботились о ней так, как она того заслуживает.

Птаха вскинула на неё глаза – огромные, потемневшие.

– Вон оно как, – пробормотала она наконец. – Да, я люблю Свею и она любит меня... Но открыться всем и жить, как ты со своей женой, мы не можем. Она боится, что её семья этого не одобрит, а я не могу её принуждать... – И Птаха, издав то ли вздох, то ли хмельной всхлип, снова умылась ладонями.

– И долго вы с нею так... дружите? – полюбопытствовала Северга.

– Уже полтора года, – призналась Птаха.

«Похоже, тут кое-кто кое-кому морочит голову», – хотелось Северге сказать, но она удержалась: жаль было отравлять душу влюблённой Птахи своим цинизмом бывалой сердцеедки. Не то чтобы Северга совсем не верила в оправдания Свеи – мол, маменька не одобрит, но слишком уж недвусмысленно и бесстрашно эта девица стреляла глазками в её сторону, будто не видела никакой беды в том, что Северга их с Птахой застукала за поцелуями. Нет, не в страхе перед семьёй тут дело. И как пить дать, никакая маменька её к ним не посылала, а угощение было только предлогом...

– Ладно, сестрёнка, назюзюкались мы с тобою обе – будь здоров, – подытожила Северга, опрокидывая вверх дном опустевшее ведёрко. – Давай-ка спать... Как тут у вас говорится, утро вечера мудренее.

Захмелевшая Птаха стонала и всхлипывала во сне, бормоча имя Свеи, а Северга не могла уснуть от неприятного, тошнотворного головокружения. Нехорошее оказалось зелье, не по нутру ей... Даже от целого кувшина хлебной воды у неё такого не было. С горем пополам протрезвев через несколько часов, Северга задремала, и не приснилось ей ничего хорошего: то война, то скитания по раскисшим дорогам, то внезапно Вук, заносящий над нею меч. «Оборотень с двумя душами»... «Тьфу, зараза, больше ни за что не буду пить эту дрянь», – решила она. Только мысли о Рамут приносили ей покой.

«Моё сердце всегда будет с тобой, детка. Даже превратившись в камень, оно будет любить тебя».


продолжение следует...

@темы: Трилогия "Дочери Лалады", Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2, Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем

URL
Комментарии
2016-09-15 в 16:40 

lost_world
Привет!))
Последняя глава всегда получается необыкновенной. Все тайны раскрыты, сюжет развернут и ясен, читатель уже напереживался за всех героев текста, и остается только расслабиться и получать удовольствие от восхитительного текста) Не побоюсь этого слова, ведь не каждый автор может похвастаться текстом, которым можно восхищаться от первой и до последней строчки) Поэтому последняя глава - это глава для души, последние штрихи к общей картине произведения) Из последних штрихов особенно понравилось поселение на Кукушкиных болотах. Всегда испытывала трепет и уважение к таким вот закрытым группам, есть в них что-то неизменное и первозданное, они мне кажутся в своем единстве кораблями, способными плыть против течения... Ой.. чем это я ?)) А, точно)) Спасибо тебе, как всегда, за текст) Пусть это один кусочек, но он стоит многих):red:

2016-09-15 в 16:45 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Приветище, Ксю) Особенное спасибо - за быстро последовавший отзыв)) Как раз "вкусная" награда хорошо поработавшей Музе) Он - как белок для мышц Музиных крылышек))) Или музовых... музячьих... :hmm: В общем, спасибо!)) Мурррр)

URL
2016-09-15 в 16:59 

lost_world
)) на здоровье - твое и музячье)))

2016-09-15 в 20:25 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
Привет)
Думаю в каждом из нас есть вот такой зверь. Хорошо, если он мурчит, а если он беснуется и нет способов его как-то укротить...Ну а в случае с Севергой, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. Я не обеляю образ Северги за учинённое в деревне, но и не говорю, что она плохая. Я просто с большим трепетом и любовью отношусь к ней. За то, что не смотря ни на что, она не сломалась. За то, что смогла открыть своё сердце для любви к дочери и внучкам... Благодарю за возможность её глазами, видеть её же увядание... А на словах бабушки:«– Я вижу одинокую сосну на полянке... У неё – твоё лицо. А на её ветках качаются две маленькие девчушки, очень похожие на тебя». И вовсе чуть не захлюпала, но сдержалась. Это хорошо ведь, её жизнь продолжается. Продолжается в Рамут, и в этих двух девчушках, а в последствии и в трёх... А я всегда могу вернутся в начало истории, где Северга жива и невредима.
Вызвало ироничную улыбку с привкусом горечи на губах отношение Куграя, а в его лице и отношение «государства к доблестным войнам». Хмм...)(
Очень понравилась Птаха. Отзывчивая, бескорыстная и чистая девушка. Жаль только. что она к Свее со всей серьёзностью, а вот для Свеи это похоже игра.

Спасибо за этот кусочек мира. ставший уже родным.))

P.S.: Музе отдельное спасибо. Очень рада, что она вернулась.))

2016-09-15 в 21:06 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Os.Kemen, привет, Ань) Рада твоему отклику)

Я не обеляю образ Северги за учинённое в деревне, но и не говорю, что она плохая. Я просто с большим трепетом и любовью отношусь к ней.
И я её очень люблю. Вот такая она получилась неоднозначная. Наверно, самая яркая из персонажей "ДЛ")

А на словах бабушки:«– Я вижу одинокую сосну на полянке... У неё – твоё лицо. А на её ветках качаются две маленькие девчушки, очень похожие на тебя». И вовсе чуть не захлюпала, но сдержалась. Это хорошо ведь, её жизнь продолжается. Продолжается в Рамут, и в этих двух девчушках, а в последствии и в трёх... А я всегда могу вернутся в начало истории, где Северга жива и невредима.
И у меня в процессе написания не раз и не два намокают глаза... И плачут струнки души) Радует, что и у читателей эта книга вызывает душевный отклик)

Очень понравилась Птаха. Отзывчивая, бескорыстная и чистая девушка. Жаль только. что она к Свее со всей серьёзностью, а вот для Свеи это похоже игра.
Да, Птаха заслуживает лучшей девушки, чем Свея. Ничего, что нибудь придумаем ;-)

Музе отдельное спасибо. Очень рада, что она вернулась.))
Вернулась, отдохнувшая и отъевшаяся на летних плодах земных))) Осенью поработаем))

URL
2016-09-16 в 16:03 

wegas
Привет:sunny:
Особенно ностальгические чувства вызвала глава..этакий комбэк в историю с Севергой и Жданой...что-то далёкое, но родное...)
Спасибо:vo:

Вернулась, отдохнувшая и отъевшаяся на летних плодах земных))) Осенью поработаем))
Воодушевляет!)

2016-09-16 в 16:04 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Привет, Вег) Мурк:3

URL
2016-09-17 в 23:31 

hadum
Доброго времени суток)
Под впечатлением. Не ожидала таких эмоций (от себя). Северга и Ждана как будто открылись с другой стороны. Да, так наверняка и задумывалось, но у меня как будто переворот в сознании. Любовь, злость, ненависть,жалость и прощение и сострадание. Прошу прощения за сумбурность. Оочень хочу продолжения)

2016-09-18 в 07:44 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
hadum, приветствую) Читательские эмоции - вот для этого мы с Музой и работаем))

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная