Свет в окне оставить не забудь...

20:57 

ДЛ+. Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете. Часть 9.2

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Осенняя Муза благоволит автору) Второй кусочек девятой части, завершающий рассказ о последних днях Северги. Далее речь пойдёт о Рамут.
~9.2~

отредактировано 03.10.16

Северге был по душе простой, первобытный, почти дикий уклад жизни лесных оборотней. Чем они занимались? Охотники ходили на промысел, добывая пищу для Стаи; излишки мяса вялили и коптили про запас. Некоторые добытчики приносили речную и озёрную рыбу, которую Марушины псы ели не менее охотно, чем мясо. Отсутствовали они по несколько дней, так как угодья Стаи были обширны. Встречали кормильцев всегда радостно, со смехом и песнями. Все, кто не участвовал в охоте, хлопотали по хозяйству и собирали прочие дары леса – ягоды, грибы, орехи, птичьи яйца, дикий мёд. Так и проходили дни в постоянной заботе о пропитании... По торжественным случаям оборотни собирались вокруг большого костра, плясали и пели песни. Северга стала свидетельницей нескольких свадеб. Иногда женились соплеменники, а порой искали себе пару в других, дружественных стаях. Для праздничного украшения шла в ход цветная глина и ягодный сок: оборотни разрисовывали кожу узорами. В конце праздника все обязательно перекидывались в волков, дружно выли и устраивали состязания в быстроте и ловкости. Увы, Северга больше не могла принимать облик зверя, но он жил у неё внутри и всякий раз беззвучно присоединялся к общим песням...

Ей была по нраву такая простая жизнь. Здесь никто никому не навязывался: хочешь побыть один – побудь, тебя не станут беспокоить, покуда сам не пожелаешь общества сородичей. Стайный дух был крепок, но и личное пространство каждого члена общины уважалось и ценилось. Никто не лез к Северге с расспросами и разговорами, ни в чём не обвинял, ни за что не преследовал. Её не упрекали, если она из-за плохого самочувствия не делала ничего полезного – не собирала ягоды или не заготавливала дрова, к примеру; все знали, что гостья больна, но навья не замечала на себе жалостливых взглядов. Впрочем, Северга старалась в меру сил быть полезной.

Знакомство со Свеей, к слову, не закончилось: не проходило и дня, чтобы девушка не попадалась навье на глаза. Намеренно или случайно это выходило, Северга не знала, но часто ловила на себе заинтересованный взгляд белокурой красавицы. Иногда Свея приходила к ним с Птахой в шатёр, чтобы послушать рассказы Северги о Нави, а однажды явилась в отсутствие своей подруги: та отлучилась вместе с прочими охотниками на промысел. Навья в это время, вскипятив воды в котелке, развела её в долблёном деревянном корыте с холодной и вылила туда крепкий древесный щёлок, чтобы постирать свою рубашку. Совсем уж беспросветными грязнулями лесные оборотни, к слову, не были: у каждой семьи имелась складная купель для мытья. Она представляла собой непромокаемое кожаное полотнище, которое краями крепилось к деревянному каркасу, а дном касалось земли, и в получившуюся ёмкость наливалась вода. В Стае даже существовали особые дни, посвящённые очищению тела: вода грелась в сделанных без единого гвоздика больших деревянных бадьях с помощью увесистых раскалённых валунов, и каждый брал себе кипятка, сколько нужно, чтобы у себя в шатре смешать его с холодной. Летом, по-видимому, мылись без этих ухищрений: ведь чтоб нагреть воды на всю Стаю, сколько дров надо сжечь! Происходило всеобщее омовение примерно раз в две седмицы. Ну, а если кому-то понадобилось срочно помыться сверх расписания, то приходилось довольствоваться холодной водой или греть её в собственном корытце камушками поменьше. Единственный, невесть как добытый оборотнями медный котёл стоял в шатре Бабушки, ну и ещё Северга оказалась обладательницей котелка, в котором можно было кипятить воду прямо на очаге, не раскаляя для этого камни.

Покалеченная рука слушалась плохо, и навья колотила рубашку круглой деревяшкой. Сменную она ещё не достала из вещмешка и возилась над корытом раздетая по пояс. Гостей она не ждала. Когда полог немного откинулся и раздался нежный голосок Свеи, просивший разрешения войти, Северга не стала суетиться.

– Обожди немного, я не одета, – отозвалась она.

Ещё слегка поколотив замоченную рубашку, навья потянулась за мешком со сменой, но с ним вышла заминка.

– Какой рукожоп так по-дурацки затянул этот узел? – проворчала она себе под нос, возясь с завязками.

Ответ был очевиден: она сама и затянула, а теперь вот поди распутай... С единственной здоровой рукой задача усложнялась, пришлось пускать в ход зубы. Северга, в общем-то, недурно наловчилась вязать узлы и одной рукой, но в этот раз, похоже, что-то намудрила.

– Давай, я помогу...

Северга вскинула взгляд: незваная гостья с распущенным по плечам и спине белокурым плащом волос уселась перед нею на пятки. Глазищи – два голубых озера, подёрнутых сероватым туманом, на розовых губах – игривая улыбка.

– Я же сказала, что не одета, – довольно нелюбезно буркнула Северга.

– Это ничего, – не сводя с неё взор этих туманных омутов, молвила Свея.

Тонкими ловкими пальцами она распутала узел, но не спешила отдавать мешок навье. Её рука протянулась к Северге и заскользила по её коже – от левого плеча к правому через грудь.

– У тебя столько шрамов... – Подсев поближе, девушка отложила мешок и принялась трогать старые боевые рубцы уже двумя руками. – Я никогда не видела, чтобы у кого-то было столько следов от ран...

Она была уже слишком близко – Северга чувствовала тепло её дыхания. Прежде близость прекрасного, налитого молодыми соками девичьего тела мгновенно будоражила зверя в навье – казалось бы, не так уж давно он дрожал от желания, когда Голуба сидела на коленях у Северги... Но, видно, осколок белогорской стали делал своё разрушительное дело: теперь зверь даже не шелохнулся. То, без чего навья когда-то не представляла своей жизни, будто отсохло, став ненужным. Только досада и ворохнулась лениво медведем берложным...

– Ты зачем пришла? – спросила Северга холодно.

– Захотелось тебя увидеть, – проворковала Свея, а сама всё ластилась, всё гладила ладонями, подобравшись к навье теперь уже со спины. – Нравишься ты мне... Хочу тебя.

– И для чего я тебе понадобилась? – хмыкнула навья, терпя эти поглаживания. – У тебя же Птаха есть.

– Да, есть, – мурлыкнула девушка, касаясь тёплым дыханием её плеча. – Птаха – она хорошая, добрая, любит меня. Но она – простая слишком... Как полено. А ты – необыкновенная. Я таких, как ты, никогда прежде не видела.

– На новизну тебя потянуло, стало быть, – усмехнулась Северга. – Вот только не понимаешь головкой своей молоденькой и глупой, что такими, как Птаха, не разбрасываются. «Как полено!» Слышала бы она, как ты о ней за глаза отзываешься, рассыпалась бы в прах вся её вера в любовь твою. Что ж это за любовь такая, ежели с ней по лесам прячешься, а на меня готова запрыгнуть чуть ли не под носом у своей матушки, неодобрения которой ты якобы так боишься? Нет, голубушка, ступай-ка ты отсюда. Во-первых, не могу я так подленько поступить с Птахой после всего, что она для меня сделала, а во-вторых... – У Северги вырвался вздох. – Во-вторых, не жилец я. Недолго мне землю топтать осталось, нечего за меня и цепляться. Ну, всё, всё... – Северга мягко подталкивала обескураженную девушку к выходу. – Иди, откуда пришла, и больше таких глупостей не делай.

Свея обиженно фыркнула и вышла, напоследок царапнув Севергу взором, который вмиг из ласкового стал колким, как голубая ледышка. Но навью не волновали её обиды. Невысокое мнение, которое она составила об этой девице в самую первую встречу, оказалось верным. Птаха была достойна лучшего.

Охотники вернулись с хорошей добычей. Перепало свежего мяса и Северге. Ожидая возвращения Птахи, она занималась сбором ягод и наварила клюквенного морса. Похолодало, ночами землю схватывал хрусткий морозец, и ягоды не портились. Бродя по окрестностям с палкой, чтоб не увязнуть в топи, Северга вдыхала посвежевший, предзимний воздух, холодивший щёки и нос, и большими зябкими глотками пила своё неприкаянное одиночество. Гулким оно было, как лесное эхо, странным и кривобоким, как вон то старое изогнутое дерево-уродец. Согнуло его в три погибели, выкрутило винтом, и торчали его ветви, как узловатые, вывернутые палачом на дыбе руки, а дупло зияло, будто разинутый в мучительном крике беззубый рот. Так и Севергу скрючило... Так скрючило и прижало, что не вздохнёшь.

– Вот, значит, как ты за добро платишь!.. – раздалось вдруг за спиной.

Навья обернулась. Птаха, расставив ноги, сжав кулаки и пригнув голову, глядела на неё исподлобья с неожиданной враждебностью. Вся её поза выражала угрозу и готовность напасть.

– Ты чего? – удивилась Северга. – Что случилось-то?

Но вместо ответа ей прилетел такой удар сгустком хмари, что её отбросило на несколько саженей и шмякнуло о ствол дерева. Словно шаровая молния под дых врезалась – не встать, не набрать воздуха в грудь... Бок и хребет болели от удара, но были, видимо, всё же целы, а вот дух из навьи едва не вышибло вон.

– Что случилось?! Ты ещё спрашиваешь?! – прорычала Птаха, до неузнаваемости разъярённая – и клыки торчали, и глаза звериные горели угольками, а зрачки дышали такой злобой, что у Северги от этой разительной перемены нутро обледенело.

– Ты всегда сперва бьёшь, а потом объясняешь, в чём дело? – хрипло хмыкнула Северга. Не то чтобы пошутила, а так – высказала наблюдение.

– Это ты мне объясни, как это понимать! Это такая, стало быть, у вас, у навиев, благодарность за сделанное добро? – Птаха грозно нависла над Севергой, гневное дыхание вырывалось из её дрожащих ноздрей со свистом.

– Слушай, да ты о чём вообще? – В груди кольнуло, и Северга поморщилась. Похоже, приступ был не за горами... – Убить ты меня всегда успеешь, но мне хотелось бы знать, чем я это заслужила. А то так помру – и даже не буду знать, за что.

Она пыталась встать, но ослабевшие колени подгибались, и Северга неловко барахталась, то и дело впечатываясь локтями в мокрую, чавкающую землю под травяным покровом. Наверно, жалкий у неё был сейчас вид... Птаха, подрагивая верхней губой, сначала созерцала это зрелище со смесью злости и презрения, а потом сгребла навью за грудки и сильным рывком поставила на ноги – у той только голова мотнулась, да зубы клацнули.

– За что? – дохнула ей в лицо Птаха. – А ты сама не понимаешь?

– Прости, никакой вины за собой не чувствую, – развела руками Северга. – И понятия не имею, за что ты на меня так взъелась. Что стряслось-то?

– Свея сказала, что ты домогалась её, когда я была на охоте, – рыкнула Птаха, холодно сверкая волчьими искорками в зрачках. – Стая приютила тебя, а ты ведёшь себя... даже не знаю, как кто! Я едва ли не на своём горбу волокла тебя из той пещеры, разделила с тобой шатёр, кормила тебя, а ты!..

С каждым словом Птаха встряхивала Севергу, а в конце с остервенением приложила её спиной о дерево снова.

– Да хватит меня колошматить! – прокряхтела навья, морщась не только от ломоты между лопатками, но и от нарастающей боли под рёбрами: приступ таки начался. – Понимаю, у тебя нет оснований верить мне, но девицу твою я не трогала и пальцем. Уж не знаю, зачем она наплела тебе небылиц... Наверно, обиделась за то, что я выставила её из шатра. Да, она заходила ко мне, пока тебя не было. И это не я её домогалась, а она вешалась на меня.

– Да как у тебя язык поворачивается так врать?! – Птаха скривилась, её лицо исказилось смесью горечи, злости и презрения. – Перекладывать свою вину на девушку – последнее дело! Ты... комок грязи, недостойный даже того, чтоб его топтали ногами!

На носу Северги повис плевок. Деревенеющими пальцами она стёрла тёплую слюну со своей холодной от осеннего воздуха кожи. Боль под рёбрами ворочалась когтистым зверем, мертвенная пелена застилала глаза, но навья из последних сил старалась устоять на ногах, упираясь спиной в ствол дерева.

– Боюсь, ты плохо знаешь свою драгоценную Свею, сестрёнка, – прохрипела она. Слова падали глухо и отрывисто, шелестя умирающими листьями. – Сама подумай: ну, какие мне сейчас девицы? Я одной ногой в могиле... Да, прежде я была ненасытной до плотских утех. А теперь – всё, отбегалась. Впрочем, как знаешь... – Северга безнадёжно махнула рукой. – Мне всё равно не достучаться до твоего разума, он ослеплён любовью.

Птаха, конечно, не желала слушать.

– Врёшь! – рявкнула она.

У навьи уже не было сил отбиваться: боль захватила её полностью – грозный, роковой предвестник конца. В груди будто комок раскалённой лавы пылал, а град ударов бросал её тело из стороны в сторону, заставляя корчиться и всхлипывать. Сперва Птаха била руками и ногами, а потом, сорвав с себя одёжу, перекинулась в зверя. Увидев летящую на неё клыкастую пасть, Северга устало закрыла глаза: ну, вот и всё... Сейчас вопьётся в шею, рванёт челюстями – и голова с плеч. Закончатся мучения...

«Бух, бух, бух», – грохотала в груди тяжёлая поступь смерти. Нет, нельзя. Не сейчас! Она ещё должна спасти Рамут...

«Моё сердце всегда будет с тобой...»

Из груди что-то вырвалось – золотистый тёплый сгусток света, совсем не похожий на хмарь и не имевший отношения к Маруше. Это была иная сила из неведомого источника, вставшая над Севергой упругим щитом – и Птаха-зверь, ударившись об него, упала. У неё вырвался полный боли и недоумения скулёж, но она, не поверив или не поняв, что произошло, кинулась вновь... И снова отлетела, будто от незримой зуботычины, хотя Северга и пальцем не пошевелила – просто не могла. Второе столкновение было сильнее, и Птаха покатилась кубарем. В коварную топь она провалилась уже в человеческом обличье. Болото с чавканьем засосало её сразу по пояс, а через мгновение уже и по грудь.

Превозмогая боль и щупая перед собой почву, Северга поползла к ней на выручку. Земля так качалась под навьей, что невозможно было понять, твердь это или уже трясина...

– Хватайся, – прохрипела Северга, протягивая руку.

– Я сама! – И Птаха, ухватившись за петлю из хмари, выбралась на твёрдую землю.

– Ну... Сама так... сама... – Это были последние слова, которые невнятно и скомканно сорвались с полубесчувственных, помертвевших уст Северги. А дальше была полная боли тьма.

Всё двоилось и троилось в глазах, треск пламени в очаге оглушительно бил по слуху. К губам прильнул горячий край глиняной чашки, и в горло пролилась травяная горечь.

– Пей, пей, дитятко... Станет легче.

Звёздная бездна глаз, облако из перьев... Эту пристальную, словно бы прощупывающую нутро живую тьму Северга узнала бы в любом состоянии.

– Бабушка... – А вот собственный хриплый голос навья не узнала. То ли на тихий треск умирающего дерева он походил, то ли на шелест ветра.

Боль действительно скоро отступила, оставив в груди после себя остывающее пепелище. Череп, словно пустая пещера, гудел от малейшего шороха. Только одна мысль порхала там обгоревшим мотыльком: «Рамут... Спасти Рамут». Северга пыталась куда-то ползти, но всё время натыкалась на чьи-то сухие ладони. Слабая, как новорождённый щенок, она только ворочалась с боку на бок, от одной ладони к другой.

– Да лежи ты тихо! – потрескивал очаг добродушным смешком Бабушки.

Прошла вечность – гулкая, беспокойная, полная попыток выбраться, прежде чем Северга начала понимать, где она и что с ней. Она лежала в шатре Свумары, но вокруг неё никто не суетился – его обитатели вели свою обычную жизнь: ели, спали, разговаривали об охоте.

– Ну что, полегчало? – Над Севергой склонилась Бабушка, и её взгляд уже не казался навье тяжёлым. Она отдыхала в нём душой, будто покачиваясь на волнах чёрного бархата. – Крепко же тебя скрутило, сердешная...

Приступ в самом деле выдался сильнейший, ещё никогда Северга не проваливалась в такую бескрайнюю, безысходную и опустошающую боль. Выжатая досуха, выгоревшая до лёгкого скелета, выбралась она из этого горнила, способного расплавить тело и душу. Даже бунтовать против собственной немощности уже не было сил, оставалось смириться с тем, что дальше будет только хуже. Единственная цель светилась звёздочкой на печальном небосклоне – спасти Рамут от грозившей ей смертельной опасности. Только ради этого и трепыхалось ещё сердце, хромое и истерзанное, с осколком белогорской иглы под боком... Дожить бы, додышать, доползти.

Ей казалось, что она не доползёт, умрёт на полпути, и от бессилия к глазам подступало что-то колкое, солёное, а в груди барахталось раненым зверёнышем рыдание. Так странно было ощущать эти нелепые судороги, заставлявшие дыхание прерываться... Это был удел Темани – плакать. Ей это прощалось, а себя Северга и не помнила проливающей слёзы. Но вот так уж вышло, что теперь плакала, уткнувшись мокрым лицом в колени Бабушки, а та приговаривала:

– Ничего, ничего, дитятко... Тяжко тебе, знаю. В муках рождается сокровище, которое ты в груди своей носишь. – И гладила тёплой, сухой ладонью волосы Северги, когда-то вороные, а теперь – тронутые горестным инеем.

– И за что только судьба послала мне тебя напоследок? – бормотала навья, ловя эти руки и прижимаясь к ним щеками. – Даже не знаю, с кем сравнить тебя... Наверно, только с тётей Беней.

Бабушке не нужны были ни объяснения, ни оправдания, и после разговоров с ней у Северги легчало на душе. Поведала она Свумаре и свою уже почти отболевшую, но временами пробуждавшуюся скорбь о Голубе. Увядшим сорванным подснежником лежала в сердце навьи память о ней.

– Ведуньи эти и сами погибли, и её ни за что загубили, – вздохнула Северга. Чудилось ей порой, что призрачные совиные крылья раскидывались над нею, словно оберегая её сон.

– Не всякое грядущее можно исправить, не всякую беду отвести, – молвила Свумара, вороша дрова в очаге, чтоб равномернее прогорали. – Был тут у меня ещё один такой... Тоже войну хотел предотвратить. Хотел в Навь пробраться, чтоб вашу Владычицу убить. Говорила я ему: чем больше об этом думаешь, тем крепче становятся цепи на душе твоей. Убив чудовище, сам станешь им.

– И что с ним стало? – Северга тёрла точку меж бровей: она не могла отделаться от чувства, что речь шла о ком-то знакомом. Он как будто тенью за спиной мелькал, но навья всё никак не могла разглядеть его лицо.

– Ушёл он в Навь, – вздохнула Бабушка. – Не послушал меня. Суждено ему было стать чудовищем. Но знаешь... – Сведённые брови Свумары вдруг расправились, суровые черты смягчились улыбкой. – Порой и обречённую битву можно выиграть.

Отлежавшись после приступа в шатре Бабушки, Северга оказалась в затруднении – куда теперь податься? Отношения с Птахой были испорчены: та, поверив клевете Свеи, вряд ли приняла бы навью назад, а Северга слишком устала, чтобы бороться за восстановление правды. Всё, что не касалось её последней и главной цели – спасти Рамут, – стало неважным, даже собственное доброе имя. Да и было ли оно когда-нибудь добрым? За плечами Северги тянулась призрачная вереница всех тех, кто имел основания поминать её лихом. Птахой больше, Птахой меньше – не всё ли теперь равно?

Вооружившись своим походным топориком, она срубила в лесу несколько кривеньких молодых деревьев с тонкими стволами, очистила их от ветвей и поставила каркас для шатра на окраине стойбища – как раз с противоположной от жилища Птахи стороны. Это оказалось не слишком трудно, а вот со шкурами дело обстояло не так просто. Слишком ослабела навья для охоты, а попрошайничать не позволяла гордость. В качестве временного решения она соорудила что-то вроде шалаша из веток, елового лапника, жухлой травы и мха. Пол в нём она выстлала всё тем же лапником, а постель себе сделала из горы опавших листьев, поверх которой накинула свой видавший виды плащ – вот и всё ложе.

От Бабушки она ушла с небольшим запасом копчёного мяса, которое теперь подходило к концу. Как кормиться дальше? Собравшись с силами, Северга решила всё-таки снова попытать удачи на охоте. Лёг первый снег, и следы зверей хорошо читались на чистом, холодном покрывале, скрипевшем под ногами.

Звериный облик стал Северге недоступен, поэтому она могла полагаться только на лук со стрелами. Бродила она по угодьям целый день – благо, небо было затянуто тучами и валил снег, а потому глаза чувствовали себя неплохо. Навье повезло: она подстрелила молодую лесную козочку – скорее, благодаря счастливой случайности, а не своему охотничьему искусству. Добытчица из неё сейчас была никакая. Утомлялась Северга быстро, то и дело приходилось садиться и переводить дух. Слишком много времени теперь уходило на некогда простые и обыденные дела... Разделав тушу на месте, она поленилась разводить огонь и наелась сырого мяса. Добычу домой она кое-как дотащила, но тут же пришлось снова срочно удаляться в лес: в животе началось что-то очень нехорошее. На ходу развязывая поясной шнурок штанов, она морщилась от тянущей боли и бурчания, накатывавших приступами.

Расстройство унялось к утру, и больше навья решила не рисковать и не есть сырого. Ударил мороз, и мясо не должно было испортиться. Присыпав его снежком и прикрыв лапником, Северга улеглась в своём шалаше: пронесло её – будь здоров, до сих пор руки-ноги дрожали, и она посчитала разумным немного поголодать. Хотя бы денёк, чтоб нутро чуток успокоилось.

Несколько дней прожила Северга в шалаше. Раньше ей и холод был нипочём, а теперь, ослабленная, она зябла. Спалось плохо. Греться получалось только ходьбой и кое-какими упражнениями, которыми навья когда-то укрепляла мышцы для военной службы. Силы были уже совсем не те, и после каких-то несчастных двух-трёх подходов по пятнадцать-двадцать повторов у неё темнело в глазах. Костлявая дева в белом стояла за плечом, усмехаясь оскаленным черепом: «Зачем это теперь? Уже совсем скоро ты будешь моей...»

– Я знаю, – пыхтела навья, отжимаясь от заметённой снегом стылой земли. – Буду, буду, не беспокойся. Но сделай одолжение – не указывай, чем мне заниматься в мои последние дни на земле.

Перед нею вдруг шлёпнулась свёрнутая вчетверо потёртая оленья шкура. Северга прервала упражнение и вскинула удивлённый взгляд на рыжеволосого оборотня, бросившего её, а тот сказал:

– Это тебе на шатёр. Шкура старая, но целая. Сойдёт.

Позже подошли ещё несколько соплеменников с точно таким же подарком – Северга не успевала благодарить. Оборотни отвечали:

– Не стоит благодарности.

Для них это было необременительно: одна ненужная шкура могла отыскаться в хозяйстве у каждого, а на маленький одиночный шатёр много и не требовалось. Это на семейное жильё уходило до тридцати-сорока шкур, а Северге, чтобы обтянуть деревянный каркас её холостяцкого убежища, вполне хватало дюжины. Кое-какие попадались рваные, но навья их латала и пускала в дело. Потом она соорудила себе новую лежанку – на остов из толстых веток натянула лосиную шкуру. Получилось что-то вроде кровати, довольно грубой и кургузой, но не в красоте было дело, а в удобстве, да и спальное место теперь располагалось повыше над холодной землёй.

А однажды утром, когда Северга поджаривала ломтики мяса на завтрак, в шатёр заглянула невысокая, крепко сбитая девушка с пухлым серым свёртком. Красавицей её назвать было нельзя: широкое скуластое лицо, тёмные, немного раскосые глаза, нос с горбинкой, мрачноватые густые брови.

– Бабушка велела тебе передать, – сказала она, кладя свёрток перед Севергой.

Это оказалось толстое валяное одеяло, плотное, почти как войлок – настоящее сокровище, ничего теплее которого и выдумать было нельзя. Верхнюю его сторону украшали нашитые узоры из кусочков кожи.

– Передай Бабушке от меня благодарность, – усмехнулась навья. – Как звать-то тебя?

Девушку звали Свелла, и она приходилась Свумаре праправнучкой. «Вот в кого у неё такие глаза», – подумалось Северге. Некрасивое лицо с грубоватыми чертами казалось угрюмым, но стоило девушке улыбнуться, и это впечатление пропало. Не наделила её природа изящным, тонким телосложением, как у Свеи, вся она была крепенькая, коренастая, как белый гриб, и плотная, как это одеяло.

– А что ты от Птахи ушла? – полюбопытствовала она.

– Не поладили мы с нею слегка. – Северга бросила в рот полоску поджаренного мяса, вспомнила о гостеприимстве и предложила: – Садись. Хочешь?

Свелла от мяса отказалась, но к очагу присела и принялась греть руки. Огонь отражался в её глазах, таких же загадочно-бездонных, как у Свумары, а навье подумалось: вопрос о Птахе явно проистекал не из праздного любопытства, что-то за этим крылось. Что-то особенное.

– А почему ты о ней спрашиваешь? – поинтересовалась навья. И подмигнула: – По сердцу она тебе?

Свелла колко блеснула взором.

– С чего ты взяла? Вовсе нет. Просто так спросила...

Северга не стала больше давить на эту точку, но усмешка ещё долго пряталась в уголках её губ. Такое «вовсе нет», немножко сердитое, подчёркнуто отрицательное, как пить дать означало «да».

– Ежели ты от хвори худо себя чувствуешь, я тебе еду носить стану, – помолчав, сказала наконец Свелла. – У Бабушки только спросить надо. Но она разрешит, я знаю. А ещё вот...

Развернув одеяло, она достала из него тёплые меховые чуни.

– Это тоже тебе, но уже от меня. Я сама сшила. Чтоб ноги твои не зябли, когда спишь.

А Птаха, оплетённая белокурыми чарами Свеи, и не замечала рядом с собой такое сокровище.

– Благодарю тебя, добрая девушка, – усмехнулась навья. – Непривычна мне такая забота. Даже не знаю, что и сказать...

– Принимать помощь тебе мешает гордость, – мягко молвила Свелла с проницательным блеском в глазах – совсем как у Свумары. – Оставь её, это ложное чувство. Не верю, что ты за свою жизнь никому не помогала. Считай, что это плата от судьбы за добрые поступки, совершённые в прошлом.

Печаль холодным туманом опустилась на сердце. Северга поворошила дрова в очаге.

– Боюсь, в жизни я совершала мало добрых поступков, – вздохнула она. – А вот причинять боль и убивать – это как раз по моей части.

– Если б ты была так плоха, как думаешь о себе, разве твоему сердцу суждено бы было стать одним из редчайших на свете чудес? – улыбнулась Свелла, и Северге снова почудилось прикосновение звёздной бездны к своей душе – такое же, какое она испытывала при взгляде в глаза Бабушки. – Мало кому удаётся познать такую любовь, какая живёт в нём...

С Птахой Северга старалась лишний раз не встречаться, но не потому что боялась нового нападения: просто не хотелось натыкаться на колкие искорки вражды в её глазах, а потом успокаивать в себе всколыхнувшуюся горечь. Строго говоря, навья не могла назвать их отношения до этой стычки дружбой, но что-то похожее на неё у них начало складываться, пока подлость белокурой девицы всё не разрушила. Свею Северга вообще вычеркнула из своих мыслей как существо, недостойное того, чтобы о нём думать, и как по волшебству её глаза перестали замечать девушку. Может, та просто сама избегала встреч с навьей, а может, взгляд Северги подёрнулся этакой пеленой избирательного восприятия, которое она сама настроила.

А однажды, прогуливаясь по замёрзшим болотам, превратившимся в мерцающее зимнее царство, навья услышала за плечом хруст снега и знакомый голос:

– Северга...

Её нагоняла Птаха. Поравнявшись с навьей, девушка-оборотень тронула её за руку. Злость и враждебность на её лице сменилась смущённым и даже виноватым выражением.

– Тут... это... – начала девушка скомканно. – Свея призналась, что соврала насчёт твоих домогательств. Она сказала, что ревновала меня к тебе, представляешь? И хотела, чтоб я выгнала тебя. Ты уж прости, что так вышло...

Эта новость вызвала у Северги смешанные чувства, которые отразились на её губах кисловатой усмешкой. Свея сказала лишь часть правды, но и на том спасибо. Большего Северга от неё и не ждала, жаль только было Птаху, которая беспробудно пребывала под льняным обаянием этой обманщицы. Свея врала, как дышала – как можно было верить в искренность её чувств к Птахе?

– Ладно, забудем, – только и проронила Северга, оставив свои размышления при себе. – Недоразумения случаются. Ну, и что? Простила ты её за этот обман?

– Простила, куда ж я денусь, – улыбнулась Птаха то ли грустно, то ли смущённо. – Это ж она из-за ревности... Смешно даже. Меня – к тебе!

– А что, я не в твоём вкусе? – С вялой шутливостью навья приподняла бровь и уголок губ.

– Да не то чтобы... Ну, как сказать... – Птаха засмеялась, потирая щёки от неловкости.

– Ладно, замнём, – усмехнулась Северга, легонько тронув её за плечо. – Я рада, что между тобой и мной снова мир. Признаться, на душе полегчало.

– И у меня тоже, – серьёзно сказала Птаха. И перевела разговор в другое русло: – А к тебе, я вижу, Свелла ходит?

– Ну да, заглядывает в гости... – Северга присела на корточки, выковырнула из-под снега клюкву, бросила холодные, прихваченные морозом ягодки в рот. – Только не для того, о чём ты подумала.

– Я ничего и не подумала. – Птаха тоже присела и принялась ковырять клюкву из-под снега. – Её вообще трудно в чём-то таком заподозрить... У неё тоже дар есть, как у Бабушки. Вот она и ходит вся этакая... нездешняя. Ни на кого не глядит, ни с кем не дружит. Из-за дара это, конечно.

Свелла навещала Севергу довольно часто и всегда приходила не с пустыми руками – то кусок мяса поджаренного приносила, то дров для очага, а порой помогала навье по хозяйству. Говорила девушка мало, а если Северга к ней обращалась, отвечала кратко, но всегда старалась возместить свою немногословность скромной и приветливой улыбкой. Много в ней было от Бабушки: и черты лица, и звёздная бездна в глазах, и несвойственная для её молодых лет мудрость... Её чарующая, как тихая озёрная гладь, невозмутимость осеняла Севергу грустноватым умиротворением, помогала воспрянуть духом; да, костлявая дева в белом теперь неотступно следовала за навьей по пятам, ожидая своей дани, но Северга уже привыкла к ней. Ожидание кончины присутствовало во всём – в хрусте снега под ногами, в морозной свежести воздуха, в гулкой тишине древесных стволов, но сердце Северги ожидало встречи с осколком иглы спокойно. То, что Свелла не была склонна к болтовне, навья считала большим достоинством. Порой они просто сидели и молчали рядом, но молчание это стоило беседы длиной в десятки тысяч слов.

Зимой навья нашла способ худо-бедно добывать себе пропитание самостоятельно: она пристрастилась к подлёдной рыбалке. До реки, где водилась отменная стерлядь, было вёрст двенадцать, но Северга наловчилась туда добираться на лыжах, которые сделала сама из ели, обтянув кожей. Такое приспособление для ходьбы по снегу она подсмотрела у северян, когда в прошлый раз была в Яви на разведке. Больших сил рыбалка не требовала – в самый раз для ослабевшей навьи, а упорства ей было не занимать. Закутавшись в плащ из оленьих шкур, она сидела над лункой, а её ногам не давали замёрзнуть сшитые Свеллой меховые сапоги. Возвращалась она всегда с уловом – когда маленьким, когда большим, но пустой не приходила ни разу: изобильна была река. По берегам её тёмными стенами стояли ели – островерхие стражники морозной тишины, а серый полог зимних туч то и дело сыпал на землю белые хлопья снега. Порой, выловив много рыбы, навья тащила добычу за собой на саночках, тем облегчая себе усилия.

Однажды по дороге с рыбалки её накрыл приступ. Земля качалась, лес гудел похоронным звоном, и Северга, рухнув на колени в снег, скрючилась, снедаемая изнутри зубастым, огнедышащим чудовищем-болью. Костлявая дева раскинула над ней полог своего белого балахона: «Засыпай... Засыпай...» Снежная перина сковывала бескрайним смертельным покоем, и уже не полагалась Северга на врождённую живучесть навиев: слишком мало в ней осталось сил, дотлевали они и угасали свечкой на ветру. До стойбища оставалась ещё половина пути – огромная, непреодолимая половина...

– Вставай... Вставай, замёрзнешь! – перезвоном инея прозвучал нежный девичий голос.

Её тормошили чьи-то настойчивые руки. Сквозь марево боли Северга не могла разобрать лица, но сердцу мерещилась Голуба, и ёкнуло оно, заплакало от памяти о том зимнем дне, когда дочь Вратены отхлестала её прутиком.

– Что, в груди больно опять? – Звёздная бездна тревожно смотрела на Севергу, и навья узнавала молодую Бабушку. – Сейчас... Сейчас попробую помочь.

Тёплая ладошка нырнула под одежду и легла напротив изгрызенного болью сердца. Повеяло свежим, морозно-чистым воздухом, который остудил жжение под рёбрами, и взор навьи прояснился. Над нею склонилась обеспокоенная Свелла; уж какими судьбами она тут оказалась, оставалось лишь гадать.

– Ну как, легче? – вперив зимний мрак своих пристальных глаз в навью, спросила девушка. – Вижу, легче. Так, попробуем встать...

Кое-как с её помощью Северга поднялась, но земля всё ещё качалась под ногами. Настала та дикая слабость, которая охватывала её в первые часы после приступа. Облапив девушку и тяжко, загнанно дыша ей на ухо, навья глухо прохрипела:

– Умница моя... Хорошая моя. Не дойти мне... Не смогу.

Та поглаживала Севергу по лопатке, шепча:

– Сможешь... Ради дочери ты сможешь всё.

Она знала, как подхлестнуть в навье дух преодоления. Совсем было угасший, он ожил, расправил крылья над вершинами елей. Объятия разомкнулись, но лишь на миг: Свелла закинула руку Северги себе на плечо.

– Давай...

Увы, через несколько шагов Северга опять сползла в снег: душа еле держалась в слабом теле, дыхание бабочкой рвалось покинуть грудь навеки. Но Свелла не сдавалась и не позволяла сдаться ей.

– Ладно, сделаем иначе, – сказала девушка решительно.

Нацепив лыжи Северги и привязав верёвку от санок с добычей к своему поясу, она взвалила навью себе на плечо. Сильная и крепкая, она только крякнула под тяжестью безвольного тела, а уже в следующий миг заскользила по слою хмари – у Северги от скорости в ушах засвистело. Оставшиеся шесть вёрст пропели выпущенной стрелой, и вскоре Свелла опустила Севергу на лежанку.

– Ух, рыбы-то сколько, – пыхтела она, складывая добычу навьи у шатра и присыпая снегом. – Славный у тебя улов.

Она сварила в котелке Северги рыбную похлёбку с кореньями. От очага веяло теплом, хлопочущая Свелла отбрасывала на стенки шатра беспокойные тени, и навья медленно, но верно согревалась. Боль ушла, провалилась в мягкий сумрак глаз девушки, и навья, с трудом разомкнув сухие губы, проговорила:

– Благодарю тебя, милая...

Свелла ничего не ответила. Она напоила навью рыбным отваром, а куски стерляди вынула из котелка, чуть остудила и очистила от костей. Отщипывая ломтики мяса, она клала их Северге в рот.

– Тебе сейчас горяченького надо, – приговаривала она. – Кушай, набирайся сил.

Вместо боли внутри разливалась сытая тяжесть, от которой склеивались веки, и Северга провалилась в дрёму.

Полог туч не рассеивался ни днём, ни ночью. До Кукушкиных болот не долетали отголоски войны, но Северга знала, что она идёт. Временами она улавливала ногами дрожь и стон земли, а в тишине зимнего лесного царства ей мерещился далёкий гул, похожий на крик несущегося в атаку войска.

Силы таяли, как вешний лёд. Однажды, возвращаясь с рыбалки, Северга ощутила такую мертвящую усталость, что вынуждена была сесть на снег возле санок с добычей. Она лишь хотела немного перевести дух и продолжить путь, но, едва сомкнув веки, тут же уснула. Снилось ей что-то светлое и грустное: кто-то звал её ласково, а вокруг пахло хвоей. Сосны, дыша горьковатым смолистым покоем, манили её к себе: «Встань рядом, сестра, будь с нами. Твоё место ждёт тебя». Тихо шелестели их мудрые, сдержанные голоса в голове у навьи, минуя слух.

Открыв глаза, Северга обнаружила, что под нею и санками образовалась проталинка, и вокруг дружными пучками вылезли подснежники. «Пора», – подумалось ей. Взялось это знание само, ниоткуда – просто постучалось в сердце мягкой лапкой весны. Полюбовавшись цветами, Северга не стала их рвать. Вспомнились слова Жданы из сна: «Если ты сорвёшь их, они умрут». Больше нигде подснежники сейчас не росли: слишком рано было для них. Лишь спящую Севергу окружил этот островок весны.

А пространство перед нею колыхалось, точно гладь воды, потревоженная рябью. Её влекло туда неодолимо, до щекотной дрожи, и она шагнула... Холодок обнял тело, лёгкое жужжание пеленой скользнуло по ушам, и Северга очутилась возле своего шатра. Ошеломлённая таким перемещением, навья ощутила дрожь в коленях, а сердце тяжко бухнуло: «Вот оно... Преодолевать сто вёрст за один шаг». Сбывалось предсказание Бабушки... Под рёбрами кольнуло, отголоски разлетелись по всему телу стальными белогорскими молниями: совсем близко был осколок иглы, счёт шёл уже не на дни, а на часы.

Полог шатра откинулся, и вышла Свелла. Она не видела той проталинки с подснежниками, но в её глазах отразилось понимание. Впрочем, оно всегда в них было. Не говоря ни слова, девушка лишь коснулась щёк Северги – ласково, совсем по-родственному.

А в шатре у очага сидела Бабушка. Она тоже молчала, глядя на огонь, и Северга не решилась нарушать тишину. Так они и молчали втроём, собравшись вокруг пламени, и навья знала: это прощание. Ей хотелось повидаться с Птахой, но Свумара, будто услышав её мысль, качнула головой: «Уже слишком мало времени».

Северга вышла из шатра вместе со Свеллой. Мгновения, скатываясь в снежный ком, летели с неумолимой быстротой лавины.

– Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, – только и смогла проронить навья.

На что девушка ответила с искорками улыбки в уголках глаз:

– Будет. Иди.

Северга шагнула в проход наугад с мыслью о Белых горах. Граница хорошо охранялась, кошки чуяли малейшее её нарушение, но навья стояла у замёрзшего водопада – и ничего не происходило. Никто не хватал её, вокруг звенела ледяная тишина, а огромные сосульки, в которые превратились струи, озаряли это место сказочным бирюзовым сиянием. Навья помнила чувство тяжести во всём теле, которое охватывало её всякий раз при приближении к Белым горам, но сейчас ей было хорошо и спокойно на этой земле. Клубы тумана вырывались из ноздрей, а грудь втягивала белогорский воздух с наслаждением. Лучшего места, чтобы умереть, нельзя было и придумать.

Северга бродила по заснеженным горам, ныряя из прохода в проход, и ей невольно вспоминалась Верхняя Геница – дивный и любимый край, но величие этих гор превосходило всё когда-либо виденное навьей. Она не чувствовала в их тишине враждебности, древние вершины будто удивлялись ей – странному существу, носившему в своём сердце Навь и Явь, Марушу и Лаладу. Мир не делился на врагов и друзей, на чёрное и белое, в его жилах струилось единство всего сущего, и осознание этого щекотало Севергу шершавым прикосновением инея. Блёстки падали с веток, стоило только тронуть...

Она ни разу не столкнулась с дочерьми Лалады. Точнее, издали она приметила отряд кошек-пограничниц, но вот они её не почуяли. Может, в ветре было дело, а может, она просто слилась с этой землёй, став её частью. Она восхищалась издали кошками-воинами, рослыми, в светлых кольчугах; одна ледяная блёстка инея щекотала ей сердце острием, но оно не испытывало ни страха, ни ненависти. Что за глупость – война... Как она устала от кровопролития! Найти бы полянку, полную подснежников, улечься и уснуть навеки... Но Северга ещё должна была встретиться с Жданой, чтобы исполнить предначертание.

Наверно, зов сердца привёл её обратно к тому бирюзовому водопаду, струи которого застыли огромной причудливой бородой сосулек. Ничем иным Северга не могла объяснить то, почему проход открылся именно в это место. Зимняя сказка тихо мерцала здесь, и Ждана тоже любовалась ею.

Она ничуть не изменилась, эта женщина. Всё такими же глубокими были её карие очи, такими же янтарно-тёплыми, как и год назад, но теперь в них застыла боль и тоска, и сердце Северги ёкнуло в колком, точно острие иглы, сострадании. Слишком близко Ждана подошла к краю водопада...

– Красота бывает опасной. – Навья взяла её за локоть и оттянула прочь.

Грустно и забавно было наблюдать удивление, которое отразилось на лице Жданы. Губы Северги не дрогнули, но в душе она улыбалась – более всего оттого, что не видела в её взоре неприязнь, только безграничное недоумение.

– Ты, наверно, и думать обо мне забыла, княгиня, – молвила Северга наконец. – А я дышала нашей встречей. Я мечтала подарить тебе охапку подснежников, но, увы – не сложилось... Так что уж не обессудь – я с пустыми руками.

Да, Ждана узнала её, но почему смотрела так удивлённо? О своих внешних изменениях Северга не думала; скорее всего, выглядела она сейчас скверно. Ещё бы: костлявая дева вытягивала из неё силы столько времени... Нет, не во внешности было дело. Ждана смотрела глубже.

– Ты озябла, княгиня, – сказала Северга. – Морозец хороший... Неподалёку я видела лесной домик, там можно растопить печь и погреться. Шагай за мной.

И Северга нырнула в проход. Ждану настолько поразил способ её передвижения, что она не с первого раза последовала за навьей – пришлось возвращаться. Та всё так же стояла, будто громом поражённая.

– Этого не может быть, – пробормотала она. – Кто ты?

Сняв перчатку с пострадавшей руки, навья ответила:

– Я та, кому ты оставила подарок на память – кончик иголки. Он движется к сердцу, и как только они встретятся, мне конец.

Ждана испуганно закрылась вышитым рукавом: видно, она решила, что Северга пришла мстить. Похоже, всё-таки не до конца она разглядела изменения в ней, раз допускала такую мысль... Либо просто не верила своим глазам.

– Боюсь, княгиня, тебе от меня не спастись, – горьковато усмехнулась навья. – Ни иголки, ни вышивки на меня больше не действуют, ваши пограничные отряды меня тоже не чуют как чужака. Этот твой подарочек что-то сделал со мной, как видишь. Это и в самом деле огромный, бесценный подарок... С одним лишь «но»: дав мне так много, он и отнимет у меня всё – вместе с моей жизнью. Ну, что мы стоим-то? Пойдём, погреемся, что ли.

Ждана носила теперь волшебное кольцо, а потому смогла перенестись сквозь проход следом за Севергой. Эту лесную избушку-зимовье та приметила, гуляя по Белым горам; заранее осмотрев всё внутри и удостоверившись, что там никого нет, а дров полно, она выбрала её как место своего будущего разговора с Жданой. Сейчас оставалось только затопить печь, что Северга и сделала. Огонь уютно затрещал, отбрасывая на бревенчатые стены рыжий отсвет.

Янтарь глаз Жданы мерцал какими-то новыми мыслями, Северга чувствовала их ход, но не торопила её. Немного согревшись, та произнесла:

– Я не верю в случайности. Ты искала меня?

Да, её сердце всё понимало верно – быстрее, чем разум. Княгиня и жила сердцем; Северге оставалось лишь положиться на его мудрость и открыть ему навстречу своё.

Она рассказывала без утайки обо всём: о своей вечно далёкой, холодной матушке Вороми, о школе головорезов, о том роковом походе, искалечившем её тело, о Гырдане, подарившем ей дочь... На доверчиво раскрытых ладонях Северга показала Ждане то самое «больше, чем что-либо на свете», и руки княгини бережно легли сверху, ограждая его, словно хрупко мерцающий огонёк. Не огонёк – маленькую вселенную, что сияла в чаше из двух пар рук. Слетели с уст Северги и скупые слова о её пребывании у ведуний, о костлявой деве в белом, о гибели Голубы. Голос, приглушённый болью, дрогнул, к горлу подступил солёный ком, но слёзы за навью выплакала Ждана. Они катились крупными каплями, сверкая в отсвете печного огня, а Северга смахивала их пальцами, устало улыбаясь.

– Не плачь, княгиня... Всё уже прошло.

– Ты излучаешь свет Лалады... Ты знаешь об этом? – Дрожа влажной от слёз улыбкой, Ждана поймала и накрыла пальцы навьи своими.

– Наверно, это всё твоя иголка виновата, – хмыкнула Северга. – Я уже не навья, но и ещё не женщина-кошка... Сама не знаю, кто я теперь.

В заключение она рассказала о жизни на Кукушкиных болотах: о Бабушке, об отзывчивой Птахе и доброй Свелле, одиноко носившей бремя своего дара, а Свею навья сочла недостойной упоминания. Это было удивительно – лежать головой у Жданы на коленях, чувствуя прикосновение её пальцев к волосам. Северга и мечтать не могла о таком, но это происходило наяву: наяву Ждана слушала её душой и сердцем, наяву сострадала, наяву её ладони мягко, по-матерински ласкали холодное лицо женщины-воина. Склоняясь над Севергой, Ждана окутывала её покоем, и ей не требовались оправдания и мольбы о прощении. Всё уже было понято и прощено.

– Я не изменилась, не стала лучше или хуже, – охмелев от её тепла, промолвила Северга. – Я, как всегда, ни в чём не раскаиваюсь и ни о чём не сожалею. Я просто люблю тебя, княгиня – вот и всё, что со мной случилось. Эта любовь убивает меня, но она стоит того, чтобы от неё умереть. Лалада, Маруша – это всё имена, это лишь звуки. Любовь – настоящий бог. Больше всего на свете мне хотелось бы умереть на твоих руках. Вот так, как сейчас... Лучшего и пожелать нельзя. Ты – величайшая из женщин и идти рука об руку должна только с тем, кто равен тебе по величию. Ни Вук, ни князь Вранокрыл не смогли удержать тебя, потому что им не место рядом с тобой.

При упоминании имени Вука Ждана потемнела лицом, её взор затянулся горьким холодом, заблестел гневной сталью.

– Моим мужем был не Вук, а Добродан, лучший княжеский ловчий и просто хороший человек, – глухо молвила она. – Вуком он стал потом. Навь преобразила его – и изменила его имя, и вселила в него новую душу.

«Оборотень с двумя душами», – ёкнуло в груди Северги. Вот оно что... И Рамут пыталась спасти не Вука, а Добродана. Можно ли выиграть битву, исход которой обречён? Бабушка сказала, что иногда можно.

– Тому, что сделал Вук, нет прощения, – сказала Ждана, мерцая этой непримиримой сталью во взоре; «горе тому, против кого обратится этот клинок!» – подумалось навье. А княгиня поведала: – Чтобы отомстить мне и моей супруге, он не пожалел родного сына. Жизнь Лесияры повисла на волоске... Она лежит сейчас раненая, с оружейной волшбой в сердце. А Радятко Вук хотел бросить на съедение этим паукообразным тварям, через которых он им управлял. Мне удалось очистить сына от этих тварей, но... Я не хочу прощать того, кто сделал с ним такое, это выше моих способностей к прощению. Мне даже имя его трудно произносить: оно жжёт мне сердце.

Северга поднялась, чувствуя поступь предречённого – грозные, гулкие шаги судьбы.

– Мне знакомо это чувство. Ты сама вряд ли сможешь дотянуться до Вука, но до него могу добраться я, – сказала она.

Ресницы Жданы трепетно вскинулись, сталь в её взгляде затуманилась тревогой, влажно поплыла.

– Я не могу просить тебя об этом. Я не хочу, чтобы пролилась твоя кровь.

– Ты знаешь какие-то бескровные способы? – усмехнулась навья.

Похоже, Ждане был известен один такой способ. Её брови сосредоточенно сдвинулись, из складок платья снова появилась игольница – ножны самого маленького белогорского оружия. Всё, что ей требовалось – это кусочек ткани и нитки.

Северга думала, что «чёрный цветок возмездия» – это просто образное выражение, некое загадочное иносказание Бабушки, но он воплощался в самом буквальном смысле. Ждана вышивала его на платке – метала стежок за стежком, и они ложились уверенно и грозно, как удары меча. Когда вышивка была готова, она протянула платок Северге.

– Вот... Отдашь его Вуку при встрече со словами: «Умрёшь от родной крови».

Откуда Ждане было известно о древнем навьем проклятии чёрной кувшинки? Тот, кто получал в подарок такую вышивку, умирал от руки кровного родственника.

– Я сама не знаю, откуда, – пробормотала Ждана, устало ёжась возле печки. – Этот цветок просто распустился во мне. Я соприкасалась с Вуком, когда пыталась вытеснить его из Радятко; может, и с Навью соприкоснулась каким-то образом. Ведуньи ведь как-то выудили через тебя заклинание для закрытия Калинова моста...

Они прощались на пороге домика: внутри трепетало печное пламя, а снаружи выла метель. Тёплая глубина глаз Жданы окутала Севергу крепче и нежнее любых объятий.

– Прошу тебя, только не вступай с ним в поединок! Просто отдай ему платок и спасайся! Пообещай мне, что ты так и сделаешь!

Она не знала, что не столько ради неё Северга делала это, сколько ради Рамут. Сердце устало отбивало свои последние удары, готовое принять в себя обломок иглы и стать чудесным целительным самоцветом, а губы навьи накрыли уста княгини в прощальном поцелуе.

– Обещай, что выживешь... – Просьба отчаянно и горько прозвенела лопнувшей стрункой, но уже ничего не могла изменить.

– Ты уже подарила мне бессмертие. – Искалеченную руку покрыла перчатка, и чёрные негнущиеся пальцы коснулись тёплой щеки Жданы.

Белый полог вьюги сомкнулся, отделив их друг от друга.

«Свою жизнь я отдам за тебя, Ждана, а сердце останется у Рамут. Пусть его любовь хранит её от бед и опасностей. Так уж вышло, что оно с самого её рождения принадлежало ей, я не могу отнять его у неё... Это сильнее меня. И больше, чем что-либо на свете».

*

В первую послевоенную весну Птахе пришлось нелегко: Свея покинула Стаю на Кукушкиных болотах, чтобы выйти замуж. Жить ей предстояло в племени мужа. Родители девушки получили за неё большой выкуп – пятьдесят оленьих шкур.

– Как же так, Свея? – с горечью допытывалась Птаха, встряхивая её за изящные плечи. – А как же наши чувства? И всё то время, что мы были вместе? Для тебя оно ничего не значит?

Свея мягко сняла её руки со своих плеч.

– Пташечка... Ты чудесная, верная, добрая, и с тобой мне было прекрасно... Но бесконечно это продолжаться не могло. Я хочу семью. Настоящую, как у всех!

Птаха не стала мешать свадьбе. Зачем? Белокурая волшба Свеи пала, словно разрубленная мечом Северги, и осталось только разбитое, сожжённое в прах и растоптанное сердце... «Навья верно сказала: я была слепа. И почему я не хотела верить ей? – с болью думала Птаха. – Я видела только то, что хотела видеть, а правду не замечала». Вот только не укладывалась эта правда ни в голове, ни в душе; лес дышал памятью их со Свеей встреч, каждый листок и каждая травинка напоминали о её глазах, словно подёрнутых дымкой прохладного тумана... Но там, за этой дымкой, не было и капли любви.

От боли Птаха стала злой, замкнутой, пропадала вместе с прочими охотниками на промысле седмицы напролёт. Но нехорошая это была злость, не добавлявшая ни точности броску, ни остроты чутью. Неудача постигала Птаху за неудачей.

– Что-то ты сама не своя, – замечали опытные охотники. – Гложет тебя будто что-то... Ежели этак продолжится, то проку от тебя мало будет. Приведи-ка сперва мысли и дух в порядок, а там уж и делом можно заниматься.

Легко сказать – привести в порядок дух! Как, к какому порядку можно было его призвать, если он день и ночь неустанно летал в их со Свеей прошлое, в котором, как Птахе казалось, всё было хорошо... Хорошо, да не очень-то. Ведь не любила Свея её. Выходит, притворялась?.. И снова до скрежета Птаха стискивала зубы, а сердце горело в груди злым угольком, и оттого дыхание вырывалось натужно, отрывисто и громко – любой зверь за версту услышит и убежит от такой охотницы.

Миновала весна, а там и лето подошло. Пусто было в разбитом сердце Птахи, рана вроде схватилась, но заживать до конца не хотела. Нет-нет да и набухал рубец горячей болью, и солоно становилось в горле, вот только глаза оставались сухими, бессонными, ожесточёнными. На охоте Птаха стала собранной, загоняя чувства в дальний уголок души, а когда возвращалась в свой холостяцкий шатёр, подкатывал к её сердцу немой крик. Расслышать его мог только мудрый лес, но лишь сочувственно качал макушками старых елей – и на том спасибо. Не было рядом ни друга близкого, ни души родственной – одна Птаха осталась. Матери семейств поучали:

– Мужа тебе надобно да детушек. Где такое видано, чтоб девица бирюком жила?

Тошно Птахе становилось от таких наставлений. Детишек она, может, и хотела бы воспитывать, но только не с мужем.

Бродила однажды Птаха по лесу, передумывала свои невесёлые думы уже в который раз. Ночь звенела колдовством, под каждой травинкой прятался лесной дух-светлячок: шаг ступишь – и огоньки в стороны разлетаются. Гулять бы в такую ночь за руку с возлюбленной, но у Птахи было только её одиночество и шрам на сердце.

Заметив странное пятнышко света, Птаха озадаченно остановилась. Это был венок, сплетённый из крупных цветков белокрыльника и жёлтого болотного ириса; лесные духи облепили его со всех сторон, путешествуя на нём по воде.

– Ишь ты, – усмехнулась себе под нос Птаха. – Устроились и плывут, как в лодочке...

Но если есть венок, то должны где-то быть и руки, которые его сплели. Выловив его из воды, Птаха принюхалась в надежде узнать по запаху, кто его сделал. Хм... Что-то знакомое, но сразу припомнить имя она не смогла.

Впрочем, разгадка ждала её через двадцать шагов. У воды сидела лесная колдунья с изящно-раскосыми глазами и огромной, белоснежной кувшинкой, воткнутой за ухо. Шелковистая чёрная коса падала ей на плечо, а грудь прикрывало что-то вроде занавесочки из серебристых перьев цапли. Живот девушки оставался открытым, а короткая кожаная юбочка не прятала крепких, сильных ног в чунях с ремешками, вперехлёст оплетавших голени. Лесные духи стайкой огоньков окружили её, толклись вокруг суетливым облачком, а девушка пересыпала их с ладони на ладонь. Их свет озарял её лицо с высокими скулами, но он не шёл ни в какое сравнение с сиянием её улыбки.

Их с Птахой взгляды встретились, и ночной мрак глаз девушки отразил тысячи искорок – будто звёздное небо из них смотрело. Ошалевшая Птаха стояла с разинутым ртом, а девушка проворно вскочила и скрылась за деревом.

– Эй! – Птаха, опомнившись, выплюнула «светлячка», залетевшего в рот, и бросилась вдогонку. – Погоди, куда ты?

Во тьме за стволами призывно мелькнула кувшинка, и Птаха, входя в охотничий пыл, рванула следом. Но девушка оказалась вёрткой и быстроногой: по дороге преследовательница успела два раза споткнуться, зарывшись носом в землю, и один раз провалиться в топь. Выбравшись на сухое место, она долго отряхивалась и шипела под нос ругательства, пока совсем рядом не прозвенел тихий смешок. Птаха напряжённо застыла, на слух определяя местоположение «добычи». Пружинистый и точный бросок ловкой охотницы – и девушка с кувшинкой забилась в её объятиях.

– Попалась! – засмеялась Птаха, ласково прижав её к себе.

– Пусти! – отбивалась та. – Синяков наставишь мне...

– Свелла? – Узнав «лесную колдунью», Птаха разжала руки. – Ты, что ли?

Та, поправляя на груди растрепавшиеся перья, отвернулась, а Птаха не могла отвести глаз от её нагой спины и плеч. Рука так сама и тянулась провести ладонью по мягкой девичьей коже, но как бы не получить за это по морде – вот в чём вопрос! Свелла слыла недотрогой; она унаследовала дар от Бабушки, и уже сейчас в Стае к ней относились с уважением. Оборотни-холостяки опасались к ней приставать: никто не сомневался в том, что она умела одним взглядом останавливать сердце, как Свумара.

– Ну да, я, – нехотя проговорила Свелла, глянув через плечо. – А что? Я люблю гулять одна, когда никто не видит.

– Я тоже, – усмехнулась Птаха. – В этом мы с тобой похожи.

Что-то долго Свелла возилась с перьями, и Птаха решила глянуть, что там случилось. Заскочив спереди, она увидела, что часть «занавески» отлетела от слишком крепких объятий, и открылись соски – коричневато-розовые, стоячие. Птаха глянула на свои пятерни: нет, чтоб обхватить эту грудь, ей рук явно не хватит. Грудь Свеи как раз помещалась в ладошке, а это богатство нужно было держать двумя – каждую. Но где взять четыре руки?

Хлоп! – от пощёчины Птаха отшатнулась, держась за горящую щёку.

– Что уставилась? – Свелла, сердито блестя глазами и рдея румянцем, принялась распускать косу, чтобы прикрыть прореху в своём наряде. Волосы волнистым чёрным шёлком окутали её до пояса – хватило бы на нескольких девушек.

– Прости, я... – Птаха, чувствуя, что сама пылает маковым цветом, вмиг охрипла. – Кхм, гм... Я тебя даже не сразу узнала. Просто ты сегодня... Э-э... Такая... – Слов не хватало, и она дорисовывала впечатления от встречи руками в воздухе.

– Какая?

В глазах Свеллы как будто всё ещё поблёскивали сердитые огоньки, но вместе с ними там мерцало что-то этакое – слов не подобрать. Глянешь чуть глубже – и пропадёшь.

– Красивая, – сипло выдохнула Птаха, протягивая руку к чёрным прядям – осторожно, в любой миг готовая её отдёрнуть. – Особенно... гм... глаза.

– Да ну тебя...

Свелла, кутаясь в волосы, зашагала прочь, но Птаха уже не могла её отпустить – ни за что на свете. Догнав девушку, она мягко тронула её за локоть.

– Слушай, а я и не знала, что ты улыбаться умеешь, – сказала она. – Почему я раньше этого не видела? Как я вообще ТЕБЯ не разглядела?

Ответ был ясен обеим: потому что раньше взор Птахи застилал светлоглазый морок Свеи. А на ночном небосклоне сияла луна – такая же белая, как кувшинка в чёрных волосах Свеллы.

продолжение следует...

@темы: Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем, Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2, Трилогия "Дочери Лалады"

URL
Комментарии
2016-09-21 в 08:27 

wegas
Привет:sunny:
Читать о Северге уже невозможно без..*..влажного блеска наших глаз..*..(с)
А продолжение про Птаху как лечебный бальзамчик на "раны")
Спасибо!!!:vo:

2016-09-21 в 08:40 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Привет, Вег)

Читать о Северге уже невозможно без..*..влажного блеска наших глаз..
Да, такой получился персонаж... живой. Пока писала, сроднилась с ней, поэтому и автору трудно избежать этой предательской влаги...

А продолжение про Птаху как лечебный бальзамчик на "раны")
У автора духу не хватило оставить такую славную героиню без «счастья в личной жизни»))

В общем, мурк:3 ))

URL
2016-09-21 в 10:29 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
Привет Алёна)

Эх, как же хотелось бы очутиться в таком вот местечке, как на Кукушкиных болотах. Хоть на пару деньков. Где есть личное пространство, где не надо никому и ничего доказывать... Ну это я отвлеклась от темы. Всё потому что уж шибко мне там атмосфера понравилась... и бабушка.)) Чуткая и мудрая женщина. Вот...
А сказать хотела, что прям горжусь Севергой. Сколько всё-таки у неё сил и стойкости. Держаться, превозмогая жуткую боль, потому как есть незаконченное дело. А раз так, значит надо вставать и продолжать жить.
Отмечу, что я благополучно присоединилась, скорей всего, к большинству читателей и зашмыгала таки носом. Получается что-то вроде исповеди, когда Северга рассказала Ждане всю свою жизнь без прикрас. На моей памяти это был первый раз, когда Северга просто напросто выговорилась, и явно теперь уже последний.(Вот на этом самом месте очи то и отсырели)
...Ах, как тянулись уголки моих губ к ушкам, читая последние абзацы, ощень довольные за Птаху. По-моему Свелла то , что нужно!)) ... И ещё одно, меня почему-то не отпускает ощущение,что Свея и мужа любить не будет.

P.S.:Пусть и отьевшейся, но от того не менее работоспособной Музе низкий поклон. А автору так и вовсе.))

2016-09-21 в 11:11 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Os.Kemen, привет, Ань) Рада тебе) Спасибо за читательские впечатления, всегда приятно их получать)

P.S.:Пусть и отьевшейся, но от того не менее работоспособной Музе низкий поклон. А автору так и вовсе.))
Автор и Муза рады стараться)

URL
2016-09-21 в 13:30 

lost_world
Привет!))
Хороший кусочек, проникновенный. Читая его еще раз убеждаюсь, что самое прекрасное, важное и самое искреннее - это то, что было пережито. Это все то, что часто пронизано болью и огромной выдержкой, терпением. Северга в конце своего пути получает свою награду, такую, которая больше, чем что-либо на свете; Птаха, выстрадав все тяготы жизни, получает свою собственную награду - любовь. Спасибо автору - постаралась)) Все люди в нашей жизни - это либо урок, либо дар. Свелла стала для обеих даром за все выстраданное и осознанное. Для Северги она стала надежной поддержкой и помощью в последние дни. Эти отношения должны были остаться именно такими, как их оставил автор. Все верно. А у читателя своя награда - прекрасная проникновенная работа, мимо которой невозможно пройти))
Спасибо большое за еще один кусочек текста) Продолжаю радоваться прекрасной работе!):red:

2016-09-21 в 13:34 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Привет, Ксю)) *обнимаю*
Спасибище за отзыв! Крылатая котоМуза трепещет крылышками от удовольствия и мурчит))

URL
2016-09-21 в 14:55 

lost_world
*обнимаю*
О, автор! Ты себе не представляешь, насколько это приятно и уместно в этот холодный и дождливый день) Спасибо!))
*обнимает в ответ крепко-крепко*

2016-09-21 в 14:56 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Муррррк :3

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная