11:40 

ДЛ+. Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете. Часть 9.3

alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Третий кусочек девятой части. Рамут в Яви. Поездка за книгами: библиотекарь с сюрпризом. Новая пациентка: непростой случай. Чрезвычайное происшествие. Сердце матери.
~9.3~

отредактировано 04.10.16

– Матушка, а это что за дерево?

Драгона и Минушь, задрав головы, разглядывали стройную белоствольную красавицу. Жёлтые листья с каждым порывом осеннего ветра срывались с ветвей, словно яркие бабочки.

– Оно зовётся берёзой, родные мои, – ответила Рамут, сидевшая на пеньке.

Навья набрасывала в пристроенной на колене записной книжке кое-какие мысли. Прибыв с дочками на место, выбранное Вуком, она довольно скоро поняла, что как военному врачу ей здесь делать чуть более, чем нечего: войска Дамрад быстро подчинили Воронецкую землю, почти не понеся потерь, и пока больших кровопролитных сражений не велось. Люди оказались не в состоянии противостоять навиям, и те захватили владения князя Вранокрыла буквально в считанные дни. В Звениярском царила тишь да гладь; Рамут исполняла свои обязанности по отношению к соотечественникам, что называется, для галочки: иного и не требовалось. Каждый день она посещала размещённый в палаточном лагере полк под командованием тысячного Адальроха с единственным вопросом:

– Жалобы есть?

Жалоб почти не было. Лишь изредка случались мелкие неприятности: то отправленный на разведку в лес взвод объелся местных грибов и схватил расстройство желудка, то господина тысячного сразило похмелье, и ему требовалось лекарство от головной боли... Всего один раз Рамут пришлось оказывать хирургическую помощь воину, пострадавшему в схватке с медведем. Зверь отвесил незадачливому охотнику такую оплеуху, что тот остался почти без лица, но Рамут знала своё дело. Несколько часов работы – и воин был спасён от участи навсегда остаться уродом.

Свободного времени выходило даже слишком много, и Рамут, не привыкшая сидеть без дела, искала себе занятия. За неимением работы по лечению соотечественников она обратила своё внимание на местных жителей, но сначала нужно было изучить особенности людей, ведь разница между ними и навиями требовала и разного подхода к исцелению. Рамут поразило огромное количество недугов, которым было подвержено человечество – несоизмеримо большее, чем у её сородичей. И, что хуже всего, люди зачастую сами не умели их лечить. Врачебная наука здесь находилась на плачевно низком уровне, смертность была огромной. Рамут не сразу удалось добыть сколько-нибудь годные описания человеческих хворей: если врачебные книги в Яви и существовали, то явно не в этом захолустье... Библиотеки следовало искать в крупных городах, и Рамут вынуждена была обратиться к Вуку с просьбой поискать какие-нибудь труды в княжеском хранилище в Зимграде. Тот хмыкнул:

– Что за блажь? Для чего тебе лечить людишек? Они всё равно подлежат уничтожению.

По чудовищному замыслу Дамрад, основная часть населения захваченных земель должна была подвергнуться истреблению. Потрясённая размахом этой жестокости, Рамут пробормотала:

– Я не хочу участвовать в этом кровавом ужасе ни в каком качестве. Прошу освободить меня от исполнения моих обязанностей.

– Может, заодно и подданства тебя лишить? – блеснул Вук беспощадными льдинками в глазах. — Ты забыла, что как военный врач ты приносила присягу, дорогая? А кто не с Владычицей, тот против неё. А значит, тоже будет неизбежно уничтожен.

«Пропади ты пропадом», – подумалось Рамут. Вук был отвратителен ей до тошноты, до душевных судорог, а голубые ледышки его глаз схватывали инеем сердце. Но вопреки всему в ней тлела безрассудная, ни на чём не основанная вера в то, что Добродан жив – просто заточён где-то там, в чёрной темнице сущности Вука. Она всё ещё посылала ему силы своей души по тёплой золотой ниточке, конец которой утопал в этой мрачной бездне. Ей хотелось верить, что это поддержит Добродана и не позволит Вуку его окончательно погубить. Рамут не оставляла надежд, что обречённую битву можно выиграть.

Паучок-толмач в ухе позволял ей понимать местную устную речь, а такая же крошечная тварь в глазу – письменную. Паучков этих создали жрицы Маруши; делом их же рук был покров туч на небе Яви, предохранявший глаза навиев от слишком яркого солнца. Но Рамут знала, какое оно светлое и прекрасное – из своих видений, в которых она купалась в бескрайнем море белых цветов с жёлтыми серединками. Не дождавшись содействия от супруга, она отпросилась на несколько дней у тысячного и отправилась в Зимград. Дочек ей было не с кем оставить, а потому пришлось взять их с собой. Усадив девочек в колымагу, Рамут сама правила лошадьми.

Столица Воронецкой земли показалась ей похожей на большую деревню: каменных домов было мало, в основном город состоял из деревянных построек. На каждом шагу ей приходилось показывать воинам пропуск, выписанный Вуком от имени Дамрад. Чтобы попасть в княжеское книгохранилище, она сочинила небылицу, что выполняет особое поручение Владычицы. На её удачу, ей поверили. Имя её супруга открывало перед нею все двери.

– Что ты ищешь, госпожа? – спросил смотритель библиотеки, сухонький старичок с серебристой и лёгкой, как пух, бородкой и печальными глазами. – Может, я смогу подсказать?

– Я хотела бы найти какие-нибудь книги по врачебному искусству, – с некоторым трудом подбирая слова, ответила Рамут (паучки хорошо делали своё дело, но она ещё не вполне уверенно изъяснялась устно).

– У нас есть списки с трудов еладийских учёных, – ответил смотритель, забираясь на лесенку и роясь на полке. – Ежели ты понимаешь по-еладийски, госпожа, то изволь – отыщу для тебя.

– Давай, – сказала Рамут. – Разберусь как-нибудь.

Старичок принёс ей несколько пыльных свитков и одну тяжёлую книгу с пергаментными страницами. Усевшись за стол, Рамут сказала дочкам:

– Родные мои, посидите тихонько. Матушке нужно поработать.

Добрый старичок нашёл для девочек занятие: он дал им по восковой дощечке с писалом и показал, как ими пользоваться. Острым концом писала наносились на воск рисунки и письмена, а другим, в виде лопатки – заглаживались, что было, очевидно, весьма удобно при обучении грамоте. Драгоне с Минушью это показалось занятным, и они с увлечением принялись рисовать каракули, шёпотом переговариваясь и хихикая.

Время было ограничено, и Рамут спешила, как могла. Всматриваясь в текст на чужом языке, она с удивлением обнаруживала, что понимает его: паучки и тут не подвели. За незнакомыми буквами проступал смысл, словно крошечный незримый переводчик сидел в мозгу Рамут. Достав записную книжку и карандаш, она принялась кратко набрасывать суть читаемого. В Еладии, видимо, врачебная наука была развита несколько лучше, чем в Воронецкой земле; в этих трудах Рамут нашла подробный перечень болезней, способы их лечения и рецепты целебных снадобий. Ещё старичок-смотритель принёс ей травник, ценный тем, что лекарственные растения были там весьма недурно нарисованы.

– Матушка, мы кушать хотим, – заныли девочки.

– Возьмите там, в корзинке, – рассеянно отозвалась Рамут, торопливо строча карандашом.

Она взяла с собой достаточно припасов: лепёшки с сыром, варёные яйца, морковь, яблоки и подслащённую мёдом воду. У неё самой от голода подвело живот, но она продолжала увлечённо работать, махнув рукой на позывы желудка. Понимая, что дочитать всё прямо на месте не получится, Рамут спросила разрешения взять книги с собой, чтобы поработать на дому.

– Я обязуюсь через две седмицы вернуть всё в целости и сохранности, – пообещала она. – А в залог оставлю это.

И она положила на стол кошелёк, в котором звякнуло золото. Старичок глянул на неё светлыми, лучисто-проницательными глазами, усмехнулся в усы, а денег не тронул.

– Забери назад, – сказал он. – Я и так знаю, что вернёшь. – И добавил с осенней усталостью во взоре: – Твои сородичи ведь на погибель нашу пришли – перебить нас хотят, чтоб себе землю расчистить... А ты людей – обречённых-то! – лечить собралась. И вот что я думаю: ежели среди вашего племени есть ещё такие, как ты, то для людей не всё потеряно.

– Как тебя звать, дедушка? – спросила Рамут, не зная, что ответить.

– Радояром меня кличут, – молвил тот. – Без малого пять десятков лет здесь служу.

О своём голоде Рамут вспомнила только в пути. Сидя на козлах колымаги, она жевала лепёшку, а перед глазами у неё всё стоял этот старичок-смотритель – весь лёгкий, будто бы из серебристого света сотканный.

Дома она уже с удобством продолжила изучать книги. Еда доставлялась ежедневно воинами полка, к которому Рамут была прикреплена в качестве врача, и о пропитании беспокоиться не приходилось. Дочки стали уже совсем самостоятельными девочками: жизнь у тёти Бени пошла им впрок. Зачастую не Рамут звала их обедать, а они, накрыв на стол, кричали:

– Матушка, кушать пора!

Рамут, встряхнувшись и протерев утомлённые чтением глаза, с улыбкой шла на зов:

– Да, засиделась я что-то за книжками...

Через четырнадцать дней на рабочем столе у неё лежали три пухлые тетради со сжатым изложением содержания изученных ею трудов. Изображения лекарственных растений из травника она также перерисовала себе, сопроводив каждое кратким описанием целебного действия. Снова отпросившись у тысячного, Рамут поехала в Зимград – возвращать книги в библиотеку.

В хранилище её встретил уже другой смотритель – долговязый, нескладный человек средних лет с суровыми, глубоко посаженными тёмными глазами и крупным, как птичий клюв, носом. Длиннополая одёжа болталась на нём, как на огородном пугале. Выслушав объяснения Рамут и приняв привезённые ею книги, он сказал:

– Уж не знаю, госпожа, кто тебе их дал, потому как старик Радояр помер. Прошлой весной ещё...

Рамут так и села, точно громом поражённая. Прошлой весной? Но ведь она явственно видела старичка, он влезал на вот эту лесенку – она, к слову, так и стояла на том же месте... И собственноручно выдавал ей книги, а дочкам – восковые дощечки. И Драгона с Минушью его тоже видели, без сомнения!

– Радояр всю жизнь отдал книгам, – сказал смотритель. – Видно, дух его не хочет покидать место, где он прослужил пятьдесят лет.

Немного оправившись от потрясения, Рамут спросила, нет ли в хранилище других врачебных трудов. Смотритель поискал, поискал, но вернулся с совсем небольшим уловом – единственным коротким свитком, посвящённым описанию операции по удалению глазного бельма. Написан он был каким-то еладийским учёным-путешественником, которого занесло в далёкую страну под названием Бхарат; автор поражался тому, как умело тамошние врачи выполняли это вмешательство. Он подробно записал его ход и приложил изображения инструментов. Изготавливались они, по его словам, из самой лучшей стали и оттачивались необычайно остро.

– А всё не так уж плохо, как показалось поначалу, – пробормотала Рамут. – Похоже, люди Яви кое-что всё-таки умеют.

Прочитав этот свиток, она попросила у смотрителя карту мира. Таковая нашлась, и Рамут узнала расположение обеих стран – Еладии и Бхарата. Первая находилась к западу от Воронецкой земли и лежала на маленьком изогнутом полуострове, а вторая – к юго-востоку. Страна, где искусно выполняли глазные операции, также занимала собой целый полуостров – огромный, треугольным клином выступающий в океан.

Она вернулась в Звениярское. Вук, как и прежде, занимался государственными делами в столице: он стал наместником Дамрад в Воронецкой земле. Семью он навещал редко, но Рамут по нему и не скучала. Обходя дворы, она говорила:

– Я врач. У вас есть больные? Я могу помочь.

Местный народ был настроен враждебно и настороженно. В одних дворах Рамут даже не пускали на порог, в других ограничивались коротким ответом:

– Никто не хворает. Ничего не нужно.

Рамут уже отчаялась преодолеть эту недружелюбную закрытость, когда ей всё-таки подвернулся случай доказать селянам свои добрые намерения. Это был хромой мальчик, у которого неправильно срослись кости ног после переломов. С огромным трудом Рамут удалось уговорить мать отпустить парнишку к ней; второй немаловажный вопрос состоял в том, подействует ли на людей внушение-обезболивание. К счастью, оно сработало, и Рамут поставила кости на место. Всё прошло успешно, только мальчику пришлось пролежать в доме навьи-врача два месяца: заживление у людей занимало гораздо больше времени.

Сидя на пеньке и набрасывая в записной книжке мысли для новой статьи, Рамут не заметила, как Драгона исчезла за деревьями. Когда она оторвала взгляд от страницы, дочка тащила за руку упирающуюся девушку.

– Вот! Это моя матушка. Она врач. Она тебе поможет! – успокаивала девочка молодую селянку.

Одного взгляда на незнакомку Рамут было достаточно, чтобы понять: перед ней очень любопытный и сложный случай. И не просто случай, а искалеченная уродством судьба... Девушка носила крупную опухоль: правая сторона лицевой части черепа казалась как бы раздутой изнутри. Новообразование захватывало собой глазницу, скулу и висок.

– Не бойся, дорогая, позволь мне тебя осмотреть, – сказала Рамут, поднимаясь с пенька. – Как тебя зовут?

– Нечайка, – пробормотала та.

Усадив девушку на пенёк, Рамут обследовала опухоль. Та располагалась не только под кожей, но также поразила кость и проникла внутрь черепа. Давя на мозг, она вызывала головные боли, а сжатый и оттеснённый ею глаз почти не видел.

– Давно ли у тебя это? – спросила Рамут.

– С детства, – ответила Нечайка. – Матушка говорит, что сперва просто пятнышко было, а потом шишка начала расти.

Девушка уже смирилась с мыслью, что замуж её с таким уродством никто не возьмёт. Здоровая часть её лица отличалась правильными и тонкими чертами, а глаза были красивого светло-голубого цвета – более тёплого, чем у Рамут, нежно-весеннего.

– Батюшка говорит, что когда я родилась, он Маруше жертву не принёс, – вздохнула Нечайка, теребя кончик светло-русой косы. – Вот богиня и осерчала... И отняла у меня красоту.

– Думаю, Маруша тут ни при чём, – проговорила Рамут, просвечивая взглядом её череп и оценивая сложность возможного вмешательства. Часть кости явно придётся удалять. Трудность представляла и близость лицевого нерва: повредишь его – и лицо девушки станет неподвижной маской.

Семья Нечайки жила небогато, ютясь в небольшом доме. Её старший брат уже привёл жену, и они воспитывали двух маленьких дочек. При виде Рамут все поднялись из-за стола, не сводя с гостьи напряжённых взглядов.

– Матушка, батюшка, это госпожа Рамут, она лекарь, – сказала Нечайка родителям. – Она говорит, что может мне помочь.

– Благодарствуем, госпожа, но помощи нам твоей не надо, – сказал отец семейства, огладив седеющую бороду и пошевелив кустистыми бровями.

– Я понимаю, почему вы так настроены, – молвила Рамут терпеливо и мягко. – Мои сородичи напали на вашу землю, и вы считаете меня врагом... Но поверьте, война мне не по душе, моё призвание – лечить и помогать. Прошу вас, не отказывайтесь! Я попробую избавить вашу дочь от опухоли, которая мучает её и причиняет боль. Скорее всего, в дальнейшем она будет только расти и давить на мозг всё сильнее. Во-первых, это страшная боль, а во-вторых, могут не выдержать кровеносные сосуды в голове. Это не просто уродует её, это несёт опасность для её здоровья. Девушка может потерять речь и способность двигаться. Лечение необходимо!

– Нам всё равно нечем заплатить тебе, – хмуро проговорил отец. – Значит, судьба у дочки такая...

– Её судьба может измениться, – убеждала Рамут. – Мне ничего не нужно от вас, я просто хочу помочь. Так велят мне мои душа и сердце.

– Мы слышали про то, как ты исцелила сына Рыницы, – вставила слово мать, такая же светлоглазая, как Нечайка. – Парнишка бегает вовсю, а раньше ведь едва ходил... Да, отец, и клыки у него с тех пор не выросли, и на луну он тоже не воет, – добавила женщина, закрыв рот мужу, который собрался что-то возразить. – Ну и что же, что госпожа – навья? Ежели она и впрямь хороший лекарь, то пускай и нашу дочку вылечит.

В итоге родители согласились отпустить Нечайку на лечение. Рамут предупредила их, что операция предстоит рискованная, девушка может потерять много крови; всё будет зависеть от её собственных сил и живучести. Подготовив инструменты и погрузив Нечайку в обезболивание, Рамут приступила к делу. Она старалась по возможности уменьшить кровотечение, прижигая мелкие сосуды и перевязывая крупные. Поражённые кости, утолщённые и разросшиеся, походили внутри на заполненную жидкостью губку; удалить пришлось весьма большой кусок. Когда в ведёрко упала окровавленная виновница головных болей Нечайки, Рамут тихонько выдохнула и принялась придавать лицу девушки здоровые очертания. Глазное яблоко встало на место, также Рамут поработала над восстановлением зрительного нерва, а потом лечебным воздействием начала создавать на образовавшихся «дырках» костную сетку. У навиев отверстия в черепе зарастали за сутки-другие, а Нечайке предстояло ждать от месяца до двух. Рамут опасалась, что на людях её целебный дар её не сработает, но всё оказалось не так плохо. Ей удавалось значительно подстёгивать восстановление костей и нервов, хотя человеческое тело было не так отзывчиво к лечению. Хрупкость и уязвимость людской плоти заставляла Рамут работать осторожнее и бережнее, а ещё дело осложнялось тем, что она не могла прибегнуть к помощи хмари. То, что для неё самой и её сородичей являлось источником силы и жизни, людям наносило лишь вред.

Девушка перенесла операцию стойко. Кровопотеря была большой, но не смертельной; Рамут не стала сразу выводить Нечайку из обезболивания, решив подержать её в таком состоянии денька три-четыре. Работала Рамут за запертой дверью, чтоб дочки случайно не заскочили; когда она выносила девушку из комнаты, из сумрака раздался голосок Драгоны:

– Матушка... Ну, как она?

Девочка сидела под дверью, обхватив руками колени, и у Рамут ёкнуло сердце: ждала, переживала, как за родную... Устало улыбнувшись, она ответила:

– Всё будет хорошо, она поправится. Не волнуйся, детка. Иди спать.

Ей и самой не помешало бы вздремнуть: напряжённая работа вымотала её до дрожи под коленями, но негромкий стук в дверь возвестил, что отдых откладывается. Рамут, сбросив с себя окровавленный передник и умывшись, пошла открывать.

Это были взволнованные родители. Брови резко выделялись на бледном лице отца, а мать прижимала к груди узелок.

– Как там Нечаюшка? Жива ли хоть?

– Жива, жива, всё хорошо, – успокоила Рамут. – Ваша дочка перенесла лечение благополучно.

Оба родителя с облегчением выдохнули. Глаза их радостно заблестели, а мать даже завсхлипывала, вытирая слёзы краем платка.

– А можно её увидеть? Мы тут ей одёжку сменную принесли и съестного...

– Она сейчас спит, – сказала Рамут. – И будет спать несколько дней.

Она всё-таки проводила родителей к девушке, которая лежала, тепло укрытая одеялом. Многослойная повязка окутывала её лицо, виднелись только ноздри, рот и один глаз. Мать, присев на край постели, с блёстками тревоги во влажных глазах всматривалась в Нечайку.

– Ох, доченька... – Склонившись ближе, она вслушалась. – Дышит... И правда живая!

– Тише, мать, не буди её, – прошептал отец, опустив широкую ладонь на плечо жены.

Позволив им немного побыть с дочерью, Рамут вывела их из комнаты.

– Одежду оставляйте, пригодится, а о питании не беспокойтесь. У неё будет всё необходимое, – заверила она.

– А завтра... завтра можно к ней прийти? – волновалась мать.

– Приходите, если хотите, но Нечайка всё ещё будет погружена в сон. Это нужно, чтобы она не чувствовала боли. – Усталость наваливалась тяжёлой пеленой, даже язык еле ворочался во рту у Рамут.

Проводив родителей, она сползла по стене на корточки. Давно, очень давно она так не выкладывалась... Даже в Обществе врачей в Ингильтвене Рамут не работала так напряжённо, как сегодня – вдали от дома, на чужбине, окружённая терпящими военное бедствие людьми. Она вкладывала в каждое движение пальцев весь свой дар, всё вдохновение и мастерство, всё отчаянное, как натянутая струнка, желание помочь этой девушке. Такое непростое вмешательство требовало хотя бы одного, а лучше двоих помощников, но Рамут каким-то чудом справилась одна.

Лёгонькая ладошка Драгоны опустилась на её плечо.

– Идём, матушка... Тебе надо покушать и отдохнуть.

Рамут улыбнулась дочке сквозь пелену мертвящей усталости.

– Для еды уже поздновато, детка. Я лучше сразу в постель... Минушь уже спит?

– Нет, она тоже волнуется за Нечайку. – И Драгона прильнула к Рамут, обхватив её шею тёплым кольцом объятий.

– Не надо волноваться, она поправится. – Рамут закрыла глаза, скользя пальцами по шелковистым и чёрным, как у неё самой, волосам девочки. – Ты откуда её вообще притащила-то?

– Она воду из ручья брала, – поведала Драгона. – Как только я её увидела, я сразу поняла, что эта работа как раз для тебя.

– Да, работку ты мне подбросила ого-го какую, – засмеялась Рамут. – Пришлось здорово попотеть... Но думаю, что всё получилось в самый раз.

Встать уже не выходило: силы окончательно покинули её. Драгона проворно сбегала за подушкой и одеялом.

– Спи прямо тут, матушка. Я с тобой побуду.

– Вот ещё выдумала, – пробормотала Рамут плохо повинующимися, бесчувственными губами. – А ну-ка, быстро в свою постельку...

Утро выдалось суетливым. Шатающаяся спросонок Рамут первым делом направилась проверить Нечайку; погружённая в сон девушка тихо и размеренно дышала, её кожа была умеренно тёплой, что говорило об отсутствии опасного для жизни воспаления. Дочки уже накрыли стол к завтраку и разливали по чашкам отвар листьев тэи, которые Рамут захватила с собой из Нави. Взяла она и несколько мешочков любимого бакко, а также конвертик с семенами этого растения – подарок Реттгирд, полученный по почте за несколько дней до отбытия в Явь. Выпив чашку отвара и выкурив трубочку, Рамут ощутила тёплый и бодрящий ток жизни по жилам. Если закрыть глаза, то казалось, будто она с дочками и не уезжала никуда...

Не успела Рамут толком насладиться этими домашними ощущениями, как снова раздался стук: явились родители Нечайки. Едва она их впустила, как примчался десятник из полка.

– Госпожа Рамут, ты срочно нужна! Чрезвычайное происшествие!

Оставив Драгону за старшую, Рамут помчалась в расположение полка. Навии, купаясь в ручье, пострадали от какого-то зелья, которое кто-то выплеснул в воду чуть выше по течению. Злоумышленник был осторожен и быстро скрылся, оставшись незамеченным, а шестнадцать воинов получили ожоги разной степени тяжести. Относительно повезло лишь троим – тем, кто успел только по колено войти в воду и тут же выскочить обратно на берег. Четверо скончались в судорогах на глазах у Рамут, пуская изо рта белую пену, прочих она закутала в пузыри из хмари. Их состояние было тяжёлым, а исход – пока неясным.

– Что это за зелье, госпожа врач? Что за отрава? – спросил тысячный, бешено свистя носом и сверкая глазами.

Страница из травника сразу встала в памяти Рамут. Похоже, то была яснень-трава – растение с сильнейшим для людей целительным действием, но для оборотней-волков – смертоносный яд.

– Полагаю, отвар яснень-травы, – молвила Рамут.

Разъярённый рык тысячного прокатился над лагерем:

– Обыскать всё село! Всех, у кого обнаружится яснень-трава – казнить без суда и следствия незамедлительно!

Воины из карательного отряда, направленного в Звениярское, не знали, как эта трава выглядит, но весь лагерь хорошо запомнил удушливый, выворачивающий нутро наизнанку запах отвара. Эту вонь ни с чем нельзя было спутать, от тел умерших воинов до сих пор несло ею. Переносить их на погребальный костёр пришлось в перчатках: сослуживцы рисковали обжечь руки, прикоснувшись к ним.

– Господин Адальрох, а нельзя ли обойтись без крайних мер? – глухо, сквозь ком тошноты в горле, проговорила Рамут.

Тысячный метнул в неё взор-молнию, дрогнув зверино-чуткими ноздрями.

– Не лезь не в своё дело, госпожа врач! – рявкнул он. – Занимайся своими прямыми обязанностями, а мы уж как-нибудь сами разберёмся!

Он приказал ей неотлучно находиться при пострадавших, а сам отправился в село во главе отряда. А в голове Рамут вертелась, оводом жалила мысль: только бы в доме у Нечайки не нашлось запасов этой травы... Обожжённым воинам она ничем помочь не могла, оставалось только уповать на целебную силу хмари и их собственную телесную крепость. Однако вскоре стало ясно, что и хмарь не спасёт: она сползала с них клочьями, впитавшийся в кожу отвар просто отталкивал её. Предсмертные судороги, пена изо рта – и ещё девять воинов отправились на погребальный костёр. Их сослуживцы, получившие лёгкие ожоги ног, тряслись от ужаса, но Рамут чувствовала, что им опасность не грозила.

– Вам повезло, – сказала она им. – Только кожа облезет, а в целом – жить будете.

Она поспешила в Звениярское, где уже вовсю орудовал отряд под предводительством тысячного. Врываясь в дома, воины вышвыривали за порог жильцов, чтоб те не мешали им переворачивать всё вверх дном в поисках смертоносной травы. До семьи Нечайки очередь ещё не дошла: они жили на отшибе.

Едва переступив порог, Рамут почуяла эту вонь – значит, недавно здесь готовился отвар. Худшие опасения подтвердились: Млога, молодая жена брата Нечайки, трясущимися руками пыталась засунуть в топку печи какой-то мешочек. Родители, видно, всё ещё находились у постели поправлявшейся после операции девушки.

– С ума сошла, дура? – Рамут выхватила у Млоги из рук мешочек. – Из трубы же сейчас дым повалит с этим запахом! Это всё равно что выйти на середину села и крикнуть воинам: «Идите к нам, мы это сделали! Хватайте нас!»

Та прислонилась спиной к тёплому боку печи. В её взгляде из-под мертвенно полуприкрытых век мерцала обречённость, красивое темнобровое лицо стало землисто-серым.

– Я в твоих руках, навья, – глухо проговорила она, едва шевеля бескровными губами. – Да, я это сделала. Иди, зови этих зверей... Пусть хватают меня, но детей пусть не трогают. Они тут ни при чём!

Рамут ничего не сказала на это. Спросила только, кивнув на мешочек:

– Это всё?

Ответил брат Нечайки:

– Да, это вся трава. Больше нет.

– Сидите тихо, – коротко процедила Рамут. И добавила, поморщившись: – И отворите окна, чтоб запах выветрился.

Спрятав мешочек под плащ и запахнувшись, она вышла из дома и неспешным шагом направилась к себе. По дороге ей встретился Адальрох; гарцуя на коне, он негодующе окликнул её:

– Госпожа врач, ты почему здесь? Я же приказал не покидать пострадавших!

– Моя помощь там уже не требуется, – ответила Рамут со сведённым до каменной неподвижности лицом. – Все умерли – все, кроме троих везунчиков, не успевших толком войти в воду. Их жизнь вне опасности.

Адальрох рыкнул, приподняв верхнюю губу и обнажив клыки, сжал кулак.

– Проклятье... Самолично удавлю человечишку, когда отыщем его! – И вдруг вздрогнул ноздрями, принюхиваясь: – Что-то травой этой воняет... Или мне уже чудится?

– Ты нанюхался в лагере, господин тысячный, – сказала Рамут. – У меня этот запах тоже в горле стоит до сих пор.

Тысячный ещё посопел, поводил носом, с подозрением щурясь, а потом тронул коня с места.

– Да, наверно, мерещится. До конца своей жизни буду эту вонь помнить...

Рамут не стала заходить домой с травой; она вышла за пределы села, углубилась подальше в берёзовую рощу и там, бросив мешочек наземь, вынула огниво и выбила искру. На ткани заплясали огоньки. Не дожидаясь, когда ядовитый дым повалит вовсю, Рамут бросилась прочь – только белые стволы мимо мелькали. Направление ветра она тоже учла: дым не должен был долететь до лагеря, его уносило в противоположную сторону.

Вступая в село, Рамут перешла с бега на размеренный шаг. Увы, она ничем не могла помочь всполошённым жителям, успокаивало только одно: причина всего этого тарарама уже была уничтожена. Адальрох, поставив всех вокруг на уши, носился с одного конца села на другой на взмыленном, задравшем хвост и вздыбившем гриву коне. Он и сам выглядел под стать скакуну: глаза – как плошки, полные гневного огня, раздутые ноздри, свирепый оскал... Только хвоста задранного не было, поскольку господин тысячный пребывал в человеческом облике.

Родители Нечайки сидели у постели дочери притихшие, испуганные: отголоски устроенной навиями суматохи до них уже докатились.

– Госпожа врач, а что там стряслось-то? Что за переполох? Пожар, что ли?

– Обыск, – коротко ответила Рамут, подхватывая на руки подбежавшую к ней Минушь. – Яснень-траву ищут.

Мать девушки, побледнев, привстала с места.

– Так ведь у нас же был мешочек...

Рамут опустила руку на её плечо.

– Уже нет, госпожа Добрица. Уже нет.

Женщина села, будто тяжестью придавленная, глядя перед собой застывшим взором. Сморгнув оцепенение, она снова вскочила, заметалась.

– Отец, беги скорее домой! Там же ребятишки... Эти звери их перепугают! А я тут, с Нечаюшкой, побуду...

– Идите спокойно домой оба, – сказала Рамут. – Вам ничто не угрожает. А с вашей дочерью ничего не случится, я присмотрю за ней.

Добрица сжала её руки и встряхнула – со слезами на глазах.

– Не знаю уж, как и благодарить тебя, госпожа...

Обыск ничего не дал, больше ни у кого из жителей яснень-травы не обнаружилось. Выйдя на крылечко с трубкой бакко, Рамут видела, как отряд покидал село. Замыкал вереницу воинов злой, взъерошенный, недовольный тысячный. Он был таким надутым, что казалось, ещё чуть-чуть – и из ушей у него повалит пар. Увы, совсем без крови не обошлось: так ничего и не найдя, обозлённые воины убили ровно тринадцать ни в чём не повинных человек – в отместку за то же число своих погибших товарищей. Эти смерти холодным грузом легли на сердце Рамут, в душе нарастала дикая, отупляющая, подкашивающая усталость. «Мне стыдно быть единоплеменницей этих извергов», – записала она в своём дневнике.

Также она подробно описала в нём случай Нечайки, изложила ход операции и отмечала малейшие изменения в состоянии девушки. Она не спешила выводить её из сна, чтобы избавить от сильнейшей боли после вмешательства. Время от времени Рамут клала пальцы на повязку и устремляла луч целебной силы в рану; созданная ею костная сетка утолщалась, становилась гуще, появлялись новые очаги окостенения, и это давало надежду на то, что отверстие в черепе девушки благополучно зарастёт.

На четвёртый день после операции заглянула Млога – якобы навестить родственницу. Посидев у постели Нечайки, она вышла следом за Рамут во двор. Её тёмные, опушённые густыми ресницами глаза смотрели пристально с бледного лица, с тонких поджатых губ был готов сорваться вопрос, но она как будто не решалась.

– Всё, что ты хочешь сказать, услышу только я и этот сад, – молвила Рамут, и почти облетевшие яблони вторили ей чуть слышным усталым шелестом.

– Почему ты сделала это? – спросила наконец Млога. – Почему не выдала воинам, не донесла? Ведь я убила твоих сородичей, а ты спасла меня.

– Любой мой ответ не удовлетворит тебя, – выпустив в зябкий осенний воздух струйку тёплого дыма, сказала Рамут. – Потому что глубоко в душе ты не доверяешь мне и всё ещё считаешь врагом. Поэтому я отвечу так: я сама мать, и мне было жаль твоих детей. Не хотелось, чтоб они остались сиротами. – И добавила с тяжёлым вздохом, вспоминая о тринадцати невинных жертвах: – Но, увы, сиротами остались другие дети...

На пятый день Рамут сняла обезболивание, и Нечайка проснулась. Издав тихий стон, она пошевелила пересохшими губами, но не смогла выговорить ни слова – из горла вырывалось только сипение. Осторожно приподняв её изголовье, Рамут напоила девушку с ложки водой, бережно протёрла слипшийся здоровый глаз влажным платком.

– Не могу... дышать носом, – прогнусавила Нечайка.

– Это отёки, – сказала Рамут. – Скоро они спадут. Носовые перегородки я не трогала, туда опухоль не проникла, так что всё должно быть в порядке. Задышит твой носик, никуда не денется.

Нечайка ощупала повязку, постучала по виску. Гипс отозвался глухим звуком.

– Твёрдо...

– Поражённые опухолью кости пришлось удалить, так что там у тебя дырка, – объяснила Рамут. – Поэтому повязку в этом месте пришлось сделать твёрдой. Дырка зарастёт – тогда и снимем её. А пока придётся походить так.

Она подержала девушку у себя ещё немного, наблюдая за её состоянием. Самочувствие Нечайки день ото дня улучшалось, головных болей не было, только под повязкой чесалось.

– Потерпи, – говорила ей Рамут. – Новая кость ещё совсем тоненькая, её можно легко повредить. Повязка её защищает.

Костная сетка срослась в сплошную корочку, но толщина этого покрова была ещё недостаточной. Рамут, как могла, усиливала его рост лечебным воздействием своих пальцев, заодно стараясь разгладить и шрамы, оставшиеся на коже. Ей и самой не терпелось увидеть итог своей работы, но приходилось ждать.

Отпустив Нечайку домой, она строго наказала ей повязку не снимать, даже если под нею будет сильно чесаться.

– А я буду красивой? – спросила девушка, глядя на Рамут доверчиво, с надеждой.

Что та могла ответить? Главное – на мозг больше ничто не давило, угроза здоровью Нечайки была устранена. А красота... В сердце теплилась искорка веры: да, всё получилось. Но Рамут сказала сдержанно:

– Ты будешь выглядеть намного лучше, детка. А ещё сможешь видеть обоими глазами.

Белые горы вступили в войну, начались бои по всей Воронецкой земле. Полк Адальроха остался на месте: ему и ещё нескольким полкам было приказано удержать столицу любой ценой, если придут дочери Лалады. В сердце Рамут зрело, ожесточаясь, решение: если бои докатятся до Звениярского, она и пальцем не шевельнёт, чтобы помогать воинам Дамрад. Стонали от них жители: навии забирали припасы, насиловали девушек и просто убивали всякого, кто им чем-нибудь не угодил. А не угодить можно было даже косым взглядом – и голова летела с плеч. У семьи Нечайки выгребли из амбара почти весь хлеб и увели половину скотины; красивая Млога боялась лишний раз высунуть нос из дома, и тяжёлые вёдра с водой таскала Нечайка: её, с перевязанным-то лицом, навии не трогали. Узнав, что им скоро станет нечего есть, Рамут ощутила сердцем жаркое дыхание негодования. Половину всей еды, которую ей выделяли от полка в качестве платы за службу врачом, она отдавала семье девушки. Ей с Драгоной и Минушью даже особо затягивать пояса не пришлось: снабжали их щедро, даже с избытком – вот этими излишками она и делилась с семейством своей подопечной.

– Ну что ты, госпожа врач, зачем? – пыталась отказаться Добрица. – Тебе ж дочек кормить надо...

– А тебе – внучек, – отвечала Рамут. – Нам хватает, не беспокойся.

Когда настала пора снимать повязку, она еле сдерживала дрожь пальцев. Нарочно к этому случаю она принесла Нечайке в подарок стеклянное зеркальце в красивой оправе – сказочную роскошь для Воронецкой земли, где в ходу были медные пластины, а простые люди так и вовсе в миску с водой гляделись.

– Ну, сейчас посмотрим, что у нас получилось, – проговорила Рамут, разрезая бинты.

Вся семья собралась вокруг Нечайки. Добрица, ещё не видя нового лица дочери, бормотала со слезами в голосе:

– Красавица, Нечаюшка... Ты красавица.

– Да погоди хвалить, матушка! – воскликнула девушка, хватая зеркальце.

Рамут придирчивым взором оценивала свою работу. На виске осталась крошечная вмятинка, на верхнем веке пострадавшего глаза виднелась чуть заметная складочка-морщинка, а сам глаз сидел как будто чуть глубже другого, но не косил. Вот, собственно, и все недочёты, которые она заметила. Учитывая, как сильно опухоль уродовала лицо девушки, итог операции можно было считать превосходным.

– Оба глаза видят? – спросила она.

Нечайка не сразу смогла ответить: от охвативших её рыданий она чуть не выронила зеркальце. Мать подхватила подарок:

– Тихонько!.. Держи... Ещё не хватало этакую дороговизну расколотить!.. – И сама размокла, завсхлипывала: – Красавица! Ну, скажи ведь, отец?!.

Её супруг хотел утереть дрожащим пальцем скупую слезу, но не поймал – та канула в бороду. Все плакали и обнимались, потом кинулись обнимать и благодарить Рамут; высморкавшись и немного опомнившись, Добрица обратилась к дочери:

– Госпожа врач ведь спросила тебя, Нечаюшка! Обоими глазками видишь-то?..

– Обоими, матушка, – просияла девушка залитой счастливыми слезами улыбкой.

Она не могла наглядеться на себя в зеркало. Тех небольших изъянов, которые примечала требовательная к своей работе Рамут, для неё не существовало: новый облик не шёл ни в какое сравнение с тем, что она привыкла видеть – как небо и земля. Больше никто не мог ткнуть в неё пальцем и сказать: «Уродина!» Она была обладательницей чудесных ясных глаз, весенне-лучистых и добрых, с ресницами-бабочками, а также точёного носика и милой, согревающей сердце улыбки.

– Кто не влюбится в тебя без памяти – тот или слепой, или дурак, – от всей души молвила Рамут.

*

Когда настала самая страшная ночь в жизни Рамут, ей было плевать на присягу, плевать на Адальроха и на весь его полк. Она желала ему провалиться в междумирье и растаять там без следа. Крик, вырвавшись из её горла, смолк, но душа ещё долго кричала в пустоту холодного неба.

Окаменевшая от боли, она хоронила себя вместе с матушкой, а синеглазый чёрный зверь взвился в ней на дыбы с одним только желанием – убивать. Растерзать это чудовище с ледышкой вместо сердца, вспороть ему брюхо, вырвать печень и подвесить его на собственных кишках. Но золотая ниточка, жалобно звякнув, хлестнула зверя-убийцу между лопаток, и он, заскулив, припал на хвост. Ведь если он убьёт Вука, с ним умрёт и Добродан, и битва будет проиграна. Никогда не сбудется мечта о поле с бело-жёлтыми цветами и ослепительном небе, о раскинутых крыльями руках и ласковых словах на ухо... Всё, ради чего Рамут вступила на тропу этой борьбы, будет убито одним ударом.

Она оставила Вука лежать в доме безоружного, с переломанными костями, а сама, побросав в дорожную сумку походный набор инструментов, трубку и кисет с бакко, детские вещи и кое-какую еду, схватила дочек в охапку и пустилась в бегство. Будь проклята война, пусть войско Дамрад провалится в бездну. Сердце зверя гремело погребальным колоколом, когда он лапами царапал мёрзлую землю, роя могилу для матушки – вернее, для того, что от неё осталось.

Ночь раскинулась безжалостным чёрным пологом – не докричаться, не дозваться до родной души, которая теперь была уже недосягаема. Не обнять за шею, как в детстве, не заплакать: «Не уходи на эту войну...» Небо смотрело на женщину-оборотня, окутанную густым плащом чёрных волос; она стояла голыми коленями в снегу, воздев судорожно скрюченные пальцы в немом крике. Ни звука не вырывалось из её стиснутого горла, лишь маска вопля застыла на её лице.

Одиночество было ей ответом. Не побежать, не зарыться лицом в грудь тётушки Бени, не обнять степенного Дуннгара, не запустить пальцы в гриву Пепла. Не дождаться матушки из очередного похода, не обмереть, утопая в ледяном озере её сурового взгляда...

Рамут плакала, как маленькая растерянная девочка, осиротевшая в один миг. Холодом и пустотой окружал её мир, душил жестокостью и безучастием. Куда ни кинься – везде гулкая бездна, ни одной близкой души, ни одного крепкого плеча-опоры, всё рухнуло, всё кануло в пропасть этого сиротского вопля. Она, взрослая и сильная, мать двоих дочерей, плакала, как испуганный ребёнок на пепелище родного дома, в одночасье лишившийся всего.

Одиночество захлестнуло горло петлёй безысходности – страшное, настоящее и полное.

«Моё сердце всегда будет с тобой».

Эхо слов тронуло её ласковым ветерком по лопаткам, и она вздрогнула, подобрав со снега неказистый чёрный камень. Алыми червячками на нём тлели трещинки, и озябшие ладони Рамут согрелись. Слеза, прокатившись по её холодной щеке, упала на камень, и чёрная скорлупа лопнула, открыв взгляду Рамут светлое, как радуга, и чистое, как хрусталь, чудо.

От этого чуда расступалась пелена зимы и холода, а удушающее одиночество ослабляло свою хватку на горле. Вскинув голову, зверь огляделся. Да, одна. Сама. Не на кого положиться, кроме себя. Пережившие испуг и усталые дочки спали под опашнем, и Рамут, устроившись рядом, сгребла их в объятия. Уж если ей, взрослой, так страшно, то каково им, маленьким? Мама для них – единственная твердыня, защитная стена, опора и источник тепла. А для неё самой таким источником был этот камень. Сердце её матери...

Теперь они были неразлучны навеки. Больше никакие войны не встанут между ними, больше не придётся ждать матушку из похода. Теперь она – всегда рядом.

Они проснулись на островке весны: полянка вокруг одинокой сосны очистилась за ночь от снега, и через неё протекал ручей с удивительно тёплой водой. Умывшись и вскинув голову, Рамут увидела лицо матушки, проступавшее из древесной коры. Драгона с Минушью устроились на ветках, как в гнёздышке, а те обнимали девочек, точно руки.

Да, теперь они – вместе навсегда.

Дочки жевали лепёшки с сыром и заваливали Рамут вопросами:

– А что с батюшкой Вуком? Почему он был такой злой и мечом замахивался? А когда мы пойдём домой?

Обняв их за плечи, Рамут вскинула туманящийся слезой взгляд к озарённому неземным покоем лицу сосны.

– Дядя Вук – не ваш настоящий батюшка, родные мои. Вашего настоящего отца звали Добродан... Они с дядей Вуком были братья-близнецы – с лица одинаковы, да душою разные. У вашего батюшки душа была добрая, а у дяди Вука – злая. Он своего брата в темницу заточил... Далеко-далеко, глубоко-глубоко томится душа вашего родителя. Верю я, что когда-нибудь она вырвется на свободу и расправит крылья.

Слишком малы дочки, не понять им всей горькой правды, думала Рамут. Не сейчас. Когда-нибудь...

А тучи рассеялись, и с неба хлынули лучи такой слепящей силы, что глаза Рамут словно расплавились и потекли по щекам тёплыми ручейками. Слишком яркой оказалась мечта – гораздо ярче, чем в видениях с бело-жёлтыми цветами. Не помещалась она ни в глазницах, ни в сердце, да что там – целого мира ей было мало. Хоть плачь, хоть смейся. Рамут сделала и то, и другое – рыдания вместе со смехом вырывались из её груди. Только раскинутых рук не хватало да щекотного шёпота на ухо: «Ладушка...»

– Матушка, мы ничего не видим, – захныкали дочки испуганно.

Словно плетью огретая, Рамут опомнилась и на ощупь бросилась к детям. Рукой с зажатым в ней сердцем-самоцветом она вытерла глаза, и они вдруг прозрели. То ли небесное светило убавило яркость своих лучей, то ли глаза Рамут как-то приспособились к нему... А может, дело в камне?..

Ошеломлённая догадкой, Рамут приложила камень к глазам Драгоны и Минуши, и с ними произошло то же самое. Лучи ласково струились сквозь радуги ресниц, и она, вытирая дочкам мокрые щёки, улыбалась:

– Это Солнце, родные... Благодарите сердце бабушки Северги за то, что мы с вами можем видеть всю красоту и краски этого мира.

Она отдала девочек в объятия смолистого чуда – сосны с лицом матушки, а сама, обняв ствол и прильнув к нему щекой, прошептала:

– Я никогда тебя не покину. Твоё сердце – со мной, а моё – с тобой. Ты моя, а я твоя. Никто и ничто этого не изменит.

Это прозвучало как клятва у алтаря, и лес-свидетель отозвался весенним солнечным звоном, а к ногам Рамут прильнули белые цветы. Пробивая слой прошлогодней травы, они дружно устремлялись к солнцу, и скоро вся полянка ощетинилась ростками.

– Матушка, что это за цветочки? – Драгона с Минушью слезли с сосны и протянули руки к белым бутонам, но не рвали их, а просто гладили.

– Подснежники, – с тёплыми слезинками, колко проступившими в уголках глаз, улыбнулась Рамут. – Ваш батюшка Добродан рассказывал мне когда-то о них... Он родом из этого мира. Эти цветы – привет вам от него. И от бабушки Северги.

Припасы в дорожной сумке кончились, и чёрный синеглазый зверь, чтобы прокормить детей, вышел на охоту. Иного выхода не было. Много лет Рамут не брала в рот мяса и никогда не убивала животных, чувствуя их боль, как свою, но дочки просили есть. Не собирать же по дуплам беличьи заначки и не выковыривать клюкву из-под снега, дрожа над каждой ягодкой! О возвращении в Звениярское Рамут пока и думать не могла: перед её глазами вставал распластанный на полу Вук, и сердце ёжилось от ледяного дыхания. Снова подсадив девочек на сосну, она наказала:

– Не слезайте, пока я не вернусь. Надеюсь, приду не с пустыми руками.

Чёрной волчицей она рыскала по лесу, бесшумно и быстро несли её лапы, а обострившееся в зверином облике чутьё улавливало малейший запах. Весной пахло в лесу, горьковато и терпко бил в ноздри её призрачный дух, хоть и сверкало ещё нестерпимо вокруг снежное одеяло.

Ей встретился длинноногий, сильный зверь с горбоносой мордой – лось. Он глодал кору дерева и общипывал тонкие веточки. Залюбовавшись им, Рамут чуть замешкалась, а вскоре выяснилось, что она не одна имела на зверя виды: из-за деревьев показалась стая волков. Рамут насчитала двенадцать серых морд с голодными пастями. Несколько мгновений она стояла в растерянности, а необходимость принимать какое-то решение пела натянутым нервом. А лось, заметив опасность, бросился бежать. Его широкие копыта служили ему снегоступами, и он не проваливался глубоко. Долговязый и быстрый, он рванул от волков, спасая свою жизнь, но и серые хищники бегать умели.

Рамут, не придумав ничего дельного, просто последовала за ними. Волки загнали добычу на край обрыва и обступили со всех сторон: тут либо вниз прыгай, либо принимай смерть от острых зубов. «Надо что-то делать», – подумала Рамут и выскочила на волков сзади. От её рыка упал снег с еловых лап, а хищники обернулись, возмущённые таким наглым вмешательством в их охоту.

«Милостивые государи, я прошу прощения, но позвольте вам заметить – я первая нашла этого зверя», – учтиво обратилась к ним Рамут. Она понимала, что это просто животные, а не оборотни, но мыслеречь вырвалась у неё невольно, по привычке. Впрочем, её намерения были истолкованы волками вполне верно. Поражённые её нахальством, они опешили, а лось, съежившийся на краю обрыва, вздрогнул от её рыка, потерял равновесие, поскользнулся и рухнул вниз. Разозлённые волки бросились на Рамут. Двенадцать оскаленных пастей были готовы вцепиться ей в шкуру, но клацнули, поймав лишь пустоту.

Рамут не сразу разобралась, как это получилось. Ей просто хотелось исчезнуть, улизнуть, а пространство вдруг приняло в этом поединке её сторону и странным образом изменило свои свойства. Она провалилась в колышущийся, как водная поверхность, проход и очутилась у волков за спинами. Удивляться было некогда, в мозгу лишь сверкнуло безотчётное понимание того, как новый способ передвижения работает: нужно просто захотеть оказаться в каком-то месте. Не успела стая сообразить, в чём дело, как Рамут нырнула в новый проход и выскочила уже внизу, на обледеневших камнях, рядом с разбившимся лосем. Впереди раскинулась безжизненно-ледяная гладь замёрзшей реки, а волки с бессильной злобой смотрели сверху...

«Охотница из меня – не очень, – думала Рамут, переводя дух возле бездыханной туши. – Мне просто повезло. Дуракам всегда везёт». Сердце от пережитого волнения бухало в груди так, что в ушах звенело. Всё получилось как-то странно, нелепо, кувырком, но что она имела в итоге? Лось разбился сам, ей даже не пришлось его убивать, а облапошенные, оставшиеся ни с чем волки щёлкали зубами наверху. Дурацкая вышла охота, но добыча лежала перед ней самая настоящая – целая гора мяса.

Разделав тушу острыми клыками, как ножом, она по частям перетаскала мясо на полянку, где её уже заждались дочки. Снова и снова ныряя в проход, она мысленно благодарила чудесный камень: сердце подсказывало ей, что именно он подарил ей новую способность. «Ты всегда с нами, матушка, – умываясь тёплыми слезами и прижимаясь к смолистому стволу сосны, думала Рамут. – Будь я проклята, если хоть на миг забуду о тебе».

Она опасалась оставлять дочек надолго одних, но разведать обстановку было необходимо. Ночью она перенеслась в Звениярское и постучалась в дом Нечайки.

– Кого там в такую пору принесло? – послышалось за дверью ворчание Добрицы.

– Это я, – сказала Рамут.

– Ох, госпожа врач! – всплеснула руками женщина, распахнув дверь. – Где ж тебя носило-то? Тут столько всего случилось!.. Ох, ко времени ты! Ох, кстати... Беда у нас, беда: внученьки захворали...

Всё семейство бодрствовало, и было отчего: маленькие племянницы Нечайки кашляли, метались в жару и бреду. Млога, сама болезненно осунувшаяся, с воспалёнными от бессонницы глазами, сидела над дочками. Нечайка, завидев Рамут, вскочила с лавки и прильнула к её груди.

– Ох, госпожа врач, мы уж не знали, каким богам молиться, чтоб ты вернулась...

С особенным теплом в сердце Рамут погладила девушку по волосам и поцеловала в лоб.

– Рада тебя видеть, детка. Я посмотрю, что можно сделать.

Едва склонившись над девочками, она увидела в их груди очаги смертельной хвори. Не помогали здесь ни отвары трав лекарственных, ни примочки, ни банный жар. Хрупкие детские жизни угасали. Сжав рукой мешочек с камнем-сердцем, который она носила на шее денно и нощно, в зверином и в человеческом облике, Рамут всматривалась в лица малышек. Ей представлялись на их месте Драгона и Минушь, и душа плакала бесслёзно. Вдруг в руке что-то стукнуло – будто и впрямь сердце живое забилось.

– Что? Что ты хочешь сказать мне, матушка? – пробормотала Рамут, вынимая камень.

Самоцвет сиял переливами радуги у неё на ладони и слегка жёг кожу. Причём стоило поднести его поближе к девочкам, как свечение и жар тут же усиливались многократно. Повинуясь безотчётному, как дыхание, наитию, Рамут приложила камень к груди сперва одной сестры, а потом – другой. Она хорошо помнила, как сердце матери исцелило её собственные глаза от жгучей боли, когда исчез покров туч; что, если и здесь чудесный камень мог помочь?

Долго ждать не пришлось: в считанные мгновения запредельный жар у детей спал, исчезли хрипы и кашель, и они погрузились в глубокий, восстанавливающий силы сон. Млога, растерянно моргая, щупала лбы дочек.

– Они не горят больше, – сипло пробормотала она, вскинув на Рамут полный недоумения и робкого, беспомощного счастья взгляд. – Как такое возможно?

– А я верила, я знала, – торжествующе улыбнулась Нечайка. – Госпоже Рамут всё под силу! Она – самая лучшая на свете.

Тихая, чуть усталая радость наполнила молодую навью, окутывая её надёжными объятиями. Ей стало тепло, будто кто-то бесконечно родной встал незримо позади и обхватил то ли руками, то ли крыльями, то ли сосновыми ветками... Прижав камень к губам, она спрятала его в мешочек и накрыла ладонью – как раз напротив собственного сердца. Она явственно чувствовала живое биение, размеренное и ласковое: «Тук-тук, тук-тук...» Два сердца бились одновременно, удар в удар.

Бабушка девочек плакала от радости. Несмотря на глубокую ночь, она выставила на стол всё, что было: квас, ржаные пироги с сушёными грибами да кашу пшённую.

– Чем богаты, тем и рады потчевать, госпожа врач... Не побрезгуй, угостись! А не хочешь, так дочкам возьми. Где ж ты обретаешься-то теперь?

– В хорошем, светлом и надёжном месте, – улыбнулась Рамут, вспоминая полянку с сосной. – За угощение благодарствую, мы с дочками не голодаем.

А Добрица уже спешила выложить ей новости. Дочери Лалады освободили Звениярское от навиев, полк тысячного Адальроха был разбит, и селяне вздохнули свободно. А Нечайка нашла свою судьбу: одна из кошек-освободительниц сделала ей предложение.

– Обещала она, как война закончится, в жёны Нечаюшку нашу взять. А пока вон – колечко подарила!..

На пальце девушки и впрямь сверкал перстень с великолепным голубым топазом – как раз под цвет её глаз.

Свой пустой дом Рамут не хотела навещать: ей необъяснимо казалось, будто Вук всё ещё там. Много осталось вещей и тетрадей с записями, но она не могла заставить себя переступить порог. Вокруг неё сразу до кома в горле, до приступа удушья вставала та страшная ночь: окровавленный, безумный супруг и мешок с головой и сердцем матушки... Брат Нечайки вызвался сбегать в дом и захватить всё, что госпожа врач попросит, но Рамут, собравшись с духом, решила:

– Нет, всё-таки сама схожу.

Вука в доме не оказалось, а сломанный клинок так и валялся в углу комнаты, куда она его отшвырнула. Ёжась и озираясь, Рамут не расслаблялась ни на миг: а если муж подкарауливал её здесь? Но даже если и так, то ей ничего не стоило повторить то, что она с ним уже проделала – переломать ему все кости. «Теперь ты сильнее его, – билось сердце-самоцвет в мешочке. – И тебе незачем его бояться». Расправив плечи и выдохнув, Рамут выпрямилась и принялась собирать всё то, что она в спешке забыла в прошлый раз. В основном это были инструменты, шовный материал, коробочки с лекарствами, одежда дочек и, конечно, её рабочие записи. Уже собравшись выходить, Рамут вспомнила о конвертике с семенами бакко. Как она могла его оставить?.. Отыскав своё сокровище в одном из сундучков, она сунула его за пазуху, во внутренний карман кафтана.

Она поставила на полянке шалаш, в котором раскинула захваченную из дома постель. На её с дочками островке весны царило такое тепло, что спать можно было даже без одеял; мылись они в горячих струях ручья, и его вода очищала до скрипа, так что и мыло не требовалось. От одного её глотка в теле разливалась медово-сладкая благодать и сила свободной цветущей земли. Луговыми цветами пахла вода, и запах этот ещё долго оставался на коже и волосах.

Временами Рамут наведывалась в Звениярское: недуги косили измученных войной людей. Ещё никогда лечение не давалось ей так легко, ведь одно прикосновение сердца-самоцвета ставило хворых на ноги в мгновение ока. В награду за спасение люди стремились дать Рамут что-нибудь из своих скудных запасов съестного, но не всегда она могла принять эту благодарность, глядя на худеньких детишек с голодными глазами. Наступив своим убеждениям на горло, она охотилась и ловила рыбу ради выживания, и как раз во время охоты-то ей и встретился отряд женщин-кошек.

Женщины-воины с кошачьими глазами окружили Рамут, нацелившись в неё из луков.

– Стой! Перекинься в человека и назови своё имя!

Молодая навья поднялась на ноги в человеческом виде – обнажённая, закутанная лишь в волосы, чёрным шёлковым плащом ниспадавшие почти до середины бёдер.

– Моё имя – Рамут, – сказала она. – И я не имею враждебных намерений, просто живу.

Какая-то из кошек, впечатлённая её нагими прелестями, присвистнула, а обладательница сурового голоса, приказавшего Рамут остановиться, шагнула вперёд, одновременно снимая шлем, и на покрытые кольчугой плечи упали русые кудри. Большие голубые глаза смотрели строго и внимательно, с искоркой любопытства; их цепкий взор окинул навью с головы до ног – будто пушистым хвостом пощекотал. И тут сердце-самоцвет вдруг бухнуло, да так сильно, что Рамут невольно потянулась к мешочку на шее. Заскрипела тетива луков, а начальница отряда предупреждающе вскинула руку:

– Стой! Что у тебя там?

– Я не ношу оружия, – улыбнулась Рамут. – Только сердце моей матери.

– Медленно доставай, очень медленно! – приказала женщина-кошка. И добавила, угрожающе выгнув бровь: – Одно резкое движение – и кто-нибудь может выпустить стрелу... нечаянно.

Радужный самоцвет выскользнул из мешочка на ладонь Рамут, и вечерний лес озарился ярким сиянием. Заплясали на стволах деревьев быстрые блики, замерцали доспехи и глаза женщин-кошек, и по слежавшемуся, напитанному весенней влагой снегу пробежали волны хрустального блеска.

– Ты в самом деле навья? – изумлённо пробормотала начальница отряда.

– Да, я навья, – усмехнулась Рамут. – А что, по-твоему, со мной не так?

– Ты держишь в руках свет Лалады, – был ответ. – А такого просто не может быть!

– Лалады это свет или чей-то ещё – я не знаю. – Рамут спрятала камень, ласковым и оберегающим движением накрыв мешочек ладонью. – Я знаю только то, что это свет сердца, любившего больше, чем кто-либо на свете.

– Этот свет сияет и в твоих глазах. – Женщина-кошка, не сводя с Рамут задумчивого, заворожённого взгляда, приблизилась ещё на шаг. – Хм, Рамут. Что-то знакомое... Не ты ли навья-врач, исцелившая девушку по имени Нечайка?

– Да, это я, – кивнула та. Вспомнив о своей бывшей подопечной, теперь уже полностью выздоровевшей, она улыбнулась, но не губами, а сердцем. – Ты знакома с этой девушкой?

– Она – моя невеста, – сказала начальница отряда. – Необычная у меня суженая – на западе нашлась... И ты тоже удивительная.

С этими словами женщина-кошка трижды расцеловала Рамут в щёки и отступила назад.

– Что бы это ни было, оно спасло тебя, – сказала она напоследок, кивнув на сердце-самоцвет в мешочке. – На существо, в чьих глазах такой свет, нельзя поднимать руку. Ступай, ты свободна. Может, ты в чём-то нуждаешься?

– Благодарю, у меня всё есть, – чуть поклонилась Рамут.

С этой охоты она вернулась ни с чем, решив отдохнуть и попытать удачу на следующий день. А утром она с дочками обнаружила подарок – большую корзину со съестным. Чего там только не было! Пироги, ватрушки, горшок каши, блины с рыбой, масло и творог, калачи и кувшин молока... Едва уловимый запах – кошачий, белогорский – окутал Рамут, и она усмехнулась, вспомнив вчерашнюю встречу в лесу.

– От кого это? – удивлялись Драгона с Минушью, жуя по куску калача с маслом.

– Это от Нечайки гостинцы, – сказала Рамут. – У неё скоро свадьба...


продолжение следует...

@темы: Трилогия "Дочери Лалады", Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2, Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем

URL
Комментарии
2016-09-27 в 10:53 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
Привет) Отличного тебе дня))

Знаешь, если отвлечься от истории и перенести в реальность такого персонажа как Рамут, то мне чрезвычайно хотелось бы быть с ней знакомой. Смотреть и радоваться, просто потому, что на земле есть вот такой человек. Именно Человек. Пусть даже один на тысячу. А значит, не всё в этом мире потеряно. И вера в доброе и вечное не угаснет.
А вообще, когда мне случается очутиться на страницах этого дневника, то я чувствую себя необыкновенно уютно, спокойно и светло. И всё благодаря автору. Автору, который умеет донести до читателя посредством напечатанных строк всю суть того или иного отдельно взятого кусочка. Будь то радость, печаль или какие-то другие эмоции. А где-то и задуматься. За что тебе Алёна огромное спасибо.
Вот такой вот вышел отзыв... не то чтобы прям по существу и всё же...)

2016-09-27 в 12:16 

alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Os.Kemen, привет, Ань)

Знаешь, если отвлечься от истории и перенести в реальность такого персонажа как Рамут, то мне чрезвычайно хотелось бы быть с ней знакомой. Смотреть и радоваться, просто потому, что на земле есть вот такой человек. Именно Человек.
Очень приятно слышать (читать) такие слова об этой героине) Я её очень люблю и уважаю)

А вообще, когда мне случается очутиться на страницах этого дневника, то я чувствую себя необыкновенно уютно, спокойно и светло.
Виртуальный огонёк этого дневника всегда светит для дорогих и любимых читателей))

URL
2016-09-28 в 16:27 

lost_world
Привет!))
В этом кусочке для Рамут настает момент истины, время, когда свои решения нужно приводить в действие. Здесь и твердое решение Рамут не помогать воинам Нави, и схватка с Вуком. Кусочек, где Рамут хоронит останки своей матери... это - нечто. Это переворачивает душу и оставляет ощущение полного присутствия там. Спасибо тебе!
Кусочек хоть и тяжелый, но еще раз показывает, что жизнь дает ровно такие преграды, которые можно преодолеть. А преодолев, мы становимся не только сельнее, но и человечнее.
Огромное спасибо тебе за написанное!)):red:

2016-09-28 в 16:37 

alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Приветище, Ксю) Да, испытания на долю Рамут выпали серьёзные, но, думаю, она прошла их с достоинством. И заслуживает награды в виде счастья. В следующих, уже заключительных кусочках будут подведены итоги. Автор с Музой уже работают вовсю) Грустно оттого, что это будет последний фрагмент этой главы и всей книги, но ответственность на нас с Музой лежит большая - надо достойно оформить финал)

URL
2016-10-03 в 12:41 

wegas
Привет:sunny:
Вернулся из отпуска, а тут любимое чтиво...)
Мрррр...спасибо:vo:
Рамут действительно достойна уважения...самоотверженнаяи с таким большим любящим сердцем!

2016-10-03 в 12:44 

alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Привет, Вег) С возвращением)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Свет в окне оставить не забудь...

главная