alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Ну, вот и всё, друзья мои. Это два последних кусочка как девятой части, так и всей книги о Северге и Рамут.
«Больше, чем что-либо на свете» – больше, чем книга. Для меня, по крайней мере. Написав последние строчки, автор уронил голову на клавиатуру и всплакнул. Но потом взял себя в руки и принялся вычитывать: эмоции эмоциями, но работы над текстом они не отменяют)
Внимание: начинается вычитка и редактирование всей книги с самого начала! Это займёт несколько дней. Об окончании процесса я сообщу отдельным постом и выложу версии для скачивания в сообществе ВК.

~9.4~

отредактировано 04.10.16

Рамут три дня толком ничего не ела: на охоте что-то не везло, а объедать жителей Звениярского, которые и сами держали зубы на полке, ей не хотелось. Она отдавала оставшиеся припасы дочкам, а сама лишь воду пила да растягивала горстку орешков, которыми её угостили исцелённые ею люди.

Если бы не чудесная вода из ключа, слабость одолела бы её гораздо быстрее. Влага эта была поистине живительна: всего несколько глотков вселяли бодрость и силы на некоторое время, даже жжение в желудке притупляли. Уже в который раз обманув таким образом голод, Рамут задремала под нежное журчание чудотворных струй.

...И вдруг очутилась посреди грохочущего кошмара. Брёвна и камни катились по улицам, дома разваливались, погребая под обломками своих жильцов, люди бежали и кричали... Земля тряслась под ногами, будто хотела треснуть и разверзнуться бездной, и со всех сторон надрывно выла смерть. Рамут застыла над детским тельцем, полная бесслёзной боли и ужаса. «Остановитесь! Что вы делаете?! Вы убиваете детей!» – хотелось ей крикнуть разрушителям, но горло стиснулось, а те продолжали швырять сгустки хмари. Седая от пыли, Рамут разгребала обломки, чтобы достать придавленную ими женщину. Ярость удесятеряла силы, и она расшвыривала брёвна, в три раза превосходившие её собственный вес. Увы, грудная клетка женщины была раздавлена, жизнь уже покинула её тело.

– Матушка, мы кушать хотим...

Голос Драгоны вторгся в кошмар и вернул Рамут в журчащую водными струями действительность. Величественно молчала сосна на полянке, зарумяненная утренними солнечными лучами, а у её подножья ещё стлался зябкий туман. В черепе звенело, руки тряслись, будто с похмелья: страшный сон высосал остатки сил.

– Всё кончилось... Корзинка пустая, – пожаловалась дочка. – В животе уже урчит...

– Ладно, – прокряхтела Рамут, поднимаясь. – Попробую раздобыть что-нибудь для наших животов. Полезайте с Минушью на сосну и ждите меня там, как всегда.

Но странное дело: отправилась-то она на охоту, а проход привёл её к развалинам города – тем самым, по которым она бродила во сне. Окутанные утренним туманом руины оглашались женским плачем – надрывным, погребальным... Только по уцелевшему мосту узнала Рамут Зимград.

Дыхание кошмара приводило душу в оцепенение. Рамут трясла головой, била себя по щекам, пытаясь проснуться, но наваждение не уходило. Значит, это была явь, а не сон. Страшная, полная горя, обездоленности и тоски явь, которую хотелось разорвать в клочья.

Вместе с людьми завалы разбирали и женщины-кошки. Одна из них, русоволосая, в богатой кольчуге, склонилась над маленькой девочкой, которую она, видимо, только что освободила из-под придавившего её бревна. Жизнь в маленьком переломанном тельце ещё теплилась, и это стряхнуло с Рамут пелену оглушённости и горестного ошеломления. Сила тепло забилась в жилах, готовые к действию пальцы хрустнули суставами, разминаясь перед работой. Рамут вспомнила, кто она и что должна делать.

– Не шевели её, у неё хребет сломан, – сказала она женщине-кошке, собравшейся поднять девочку.

Их взгляды встретились. Серые глаза, зрачки с золотыми ободками, волевые очертания нижней челюсти, а губы – суровые, почти как у матушки... Они дрогнули, и с них слетело недоуменно:

– Олянка?

Видимо, женщина-кошка принимала Рамут за какую-то свою знакомую. Сердце навьи вдруг тепло ёкнуло и словно в пушистый кошачий мех упало, но времени прислушиваться к этому чувству не было, и Рамут незамедлительно занялась девочкой. На ней живого места не осталось. Чтобы исцелить все её многочисленные переломы, навья-врач привлекала и свой дар костоправки, и силу сердца-самоцвета – быстро, чётко, кость за костью, рану за раной. Она по крупицам собирала эту маленькую жизнь, которая чуть не оборвалась в самом своём начале.

Вскрикнув, девочка открыла мутноватые, ошеломлённые глаза.

– Матушка! – заплакала она, царапая худенькими, слабыми руками развалины дома. – Там матушка с батюшкой, сестрицы и братец!

Женщина-кошка, изумлённо наблюдая за исцелением ребёнка, стояла как вкопанная. Опять Рамут ощутила кошачьи объятия на сердце... Что же в этом широком, угловато-честном, смелом и ясноглазом лице так цепляло её? Чем оно отличалось от прочих приятных и привлекательных лиц? Некогда было разбираться.

– Ну, что стоишь? – грубовато окликнула навья кошку. – Помогай!

Судя по роскошной кольчуге, добротным чёрным сапогам с кисточками и богатой золотой вышивке на подоле рубашки, незнакомка занимала высокое положение, а Рамут как-то не особо церемонилась с нею... Но даже для смущения по этому поводу не осталось ни места, ни времени, кругом кипела работа, и они вместе влились в общее дело. Рамут брала бревно или балку за один конец, кошка – за другой; обе были наделены силой оборотней, обеими двигал один и тот же порыв – спасать. Слова не требовались, они словно читали мысли и намерения друг друга, и оттого всё получалось быстро, чётко и слаженно. Даже дышали они, наверно, в такт... В считанные мгновения они вдвоём раскидали руины дома, под которыми обнаружились несколько тел. Снова Рамут пустила в ход камень; удалось вернуть к жизни родителей девочки, одну из двух её сестрёнок и годовалого братца, но смерть всё же взяла свою дань с этой семьи – одного ребёнка они недосчитались. Боль солёной каплей просочилась на щёку Рамут, и она устало смахнула её пальцами.

– Надо собрать все шатры, ковры и одеяла – все, какие только найдёте в округе, – сказала она. – Люди остались без крова, им надо где-то ночевать и обогреваться.

– Погоди... Ты откуда взялась-то, умная такая? – Женщина-кошка отряхивалась и вытаскивала занозы от брёвен из ладоней. – И почему твои глаза не боятся дневного света? Ты ж вроде навья...

– Дай, помогу. – Рамут, порывшись в карманах, нашла острый пинцет и принялась вынимать занозы им. Так было гораздо удобнее, нежели ковырять ногтями, и дело пошло на лад. – Почему, почему... Я приложила этот камень – сердце моей матери – к глазам, и они стали видеть днём.

– Сердце? – Женщина-кошка склонилась над самоцветом, которым Рамут сразу же залечивала кровоточащие ранки на её ладонях. – Кем же была твоя матушка, что её сердце – такое чудотворное?

– Она была воином, – ответила Рамут, вытащив одну особо крупную занозу.

У неё самой руки тоже были изрядно потрёпаны – все в ссадинах, грязи и пыли. Женщина-кошка, нагнувшись, вдруг коснулась её ладони губами – обжигающе-мягко, с задумчиво-хмельной нежностью в затуманившихся глазах.

– Как тебя зовут, целительница? – спросила она.

– Рамут, дочь Северги, – пробормотала навья, огорошенная этой непрошеной нежностью до оцепенения.

– А я – Радимира.

Воздух между их сблизившимися лицами стал жарким, золотые ободки зрачков Радимиры тепло сияли, будто бы смыкаясь вокруг сердца Рамут. Земля под ногами качнулась раз, другой, третий, а потом слабость взяла навью в ласковые объятия, закружила, зачаровала, осыпала бубенцовым звоном и опутала дымкой...

Она не совсем потеряла сознание, действительность просто на мгновение поплыла, ушла за мутную пелену, а когда чёткость вернулась, ноги Рамут не касались земли: Радимира держала её в крепких объятиях. Глаза – близко до будоражащей оторопи, дыхание целовало губы навьи лёгким касанием. Обхватив женщину-кошку за шею, Рамут чувствовала под жёсткой кольчугой сильные плечи. А ведь её уже целую вечность не носили на руках... И она почти забыла, как это приятно.

– Ты что? Что с тобой? – Радимира не сводила с Рамут обеспокоенного взгляда – честного такого, теплого, искреннего.

Вслед за щекочущим приятным чувством навью обуяло смущение и стыд – за свою внезапную слабость.

– Не знаю, – пробормотала она, пытаясь выбраться из этих надёжных объятий и спуститься наземь. – Как будто устала немного. Я три дня без еды. Ну, точнее, горсть орешков у меня только и была... И я её пыталась растянуть... как могла.

В ответ на барахтанье и брыкание Рамут Радимира только крепче прижимала её к себе.

– Да отпусти ты уже меня! – Навья слегка стукнула женщину-кошку по плечу кулаком. – Мне полегчало.

– Не отпущу, – ответила Радимира, глядя на неё с улыбчиво-хмельной пеленой во взгляде.

Она с подчёркнутой неторопливостью прошагала к куче брёвен, будто бы стараясь растянуть мгновения объятий, усадила Рамут, опустилась рядом на корточки и спросила:

– Точно полегчало?

Куда деться от этого внимательно-нежного, пристального, заботливого взгляда? Он вливал в сердце Рамут сладкое волнение, и оно сжималось под рёбрами в щемящем отклике, а когда тёплая рука женщины-кошки накрыла её пальцы, этот трепещущий комочек в груди ухнул вниз, точно с ледяной горы скатившись.

– Да точно, точно. – Впрочем, навья не была уверена, что не пошатнётся, если встанет: слабость всё ещё одевала тело плащом нервной прохлады.

– Надо тебя накормить, – сказала Радимира, поднимаясь. И окликнула одну из кошек-воительниц: – Эй, Дрёма! Поди-ка сюда, поручение для тебя есть.

Она велела принести чего-нибудь съестного, да побыстрее:

– А то у нас тут госпожа целительница в голодные обмороки падает!

Пока дружинница исполняла приказ, Радимира присела рядом, не сводя с Рамут этого вгоняющего в смущение взгляда. Откуда взялось это светлое, молодое волнение, отчего так легко стало на душе, будто за спиной выросли сильные и широкие крылья? Что за ерунда творилась с сердцем навьи? Оно то принималось стучать, как сумасшедшее, то вдруг замирало в предобморочном холоде...

– Откуда же ты взялась, синеокая такая? – задумчиво проговорила Радимира, и её ресницы дрогнули, затуманив на мгновение взгляд. – Ни у кого таких очей не видела... Вернее, видела но... очень давно.

– У кого же? – усмехнулась Рамут.

А Радимира вдруг как будто загрустила и примолкла, глядя вдаль – как бы сквозь годы. Что или кого она пыталась рассмотреть через их седую дымку? Тень печали пролегла меж её сведённых бровей, омрачила высокий, благородный лоб и горчила в изгибе твёрдого, энергичного рта. Сморгнув эту мимолётную кручину с ресниц, словно слезинку, женщина-кошка вновь взглянула на Рамут и светло улыбнулась.

– Это долгий и грустный рассказ. Не хочу огорчать тебя... Только радовать.

Дружинница обернулась быстро, одна нога – в проход, вторая – из него. Она вручила Рамут корзину с пухлым пшеничным калачом, обсыпанным маковым семенем, и крынкой холодного молока. Что могло быть проще, вкуснее и питательнее?

– Подкрепи силы, – сказала Радимира. – Работы ещё много.

Как Рамут могла уплетать всё это, когда у неё дочки сидели голодные? Она же отправилась на поиски пропитания, а вместо этого застряла в потерпевшем бедствие городе...

– У меня же там Драгона с Минушью! – встрепенулась она.

Шаг в проход – и навья очутилась на полянке с сосной, а Радимира последовала за ней. С удивлением осматриваясь, женщина-кошка остановила взор на исполненном величественного покоя лице, проступавшем из сосновой коры. Не живое оно было, а будто вырезанное на стволе. Трещинка-шрам пересекала его наискосок.

– Родные мои, идите, покушайте! – позвала Рамут дочек. – Простите, что задержалась, там в столице беда случилась...

Девочки немного оробели при виде незнакомки, и Рамут представила им гостью:

– Это госпожа Радимира, мы с ней вместе в городе завалы расчищаем. Не бойтесь, она не обидит вас.

Дочки слезли наземь из объятий сосны, пропищали хором «здравствуй, госпожа Радимира» и жадно накинулись на белогорский хлеб с молоком. Ох и вкусно им, наверно, было уминать за обе щеки пышный калач с румяной корочкой и хрустящими зёрнышками мака!.. Впрочем, с голоду всё покажется вкусным. Минушь даже поперхнулась немного, торопясь набить рот до отказа.

– Не спешите, никто у вас еду не отнимет, – сделала им замечание Рамут. – Хоть в лесу вы, хоть дома за столом, а есть нужно так, как подобает воспитанным девочкам.

– Голодные, бедняжки, – молвила Радимира. И спросила, снова подняв взгляд к величаво-суровому лику сосны: – Кто это?

– Это моя матушка, – кратко пояснила навья. – Она охраняет девочек, пока я добываю нам пищу.

– Но как это возможно? – недоумевала Радимира.

Рамут, немного отойдя в сторону от насыщавшихся дочек и понизив голос, ответила:

– Её останки покоятся под этим деревом. А лицо... Оно проступило из ствола само собой, я не вырезала его. Матушка погибла от руки моего мужа, Вука. И это тоже... долгий и печальный рассказ.

Сострадание отразилось в посерьёзневших глазах женщины-кошки. Несколько мгновений она уважительно молчала, словно бы разделяя с Рамут скорбь, а потом осмотрела скромное жилище, построенное из веток и прикрытое мхом и сухой травой с полянки.

– Значит, вот тут вы и живёте?

– Да, – кивнула Рамут. – Но дочки чаще любят спать на ветвях их бабушки-сосны, как пташки в гнёздышке. Они там в безопасности.

Подснежники кивали белыми головками: Радимира с улыбкой касалась их пальцами, присев на корточки.

– Чудо какое... В самом сердце Воронецкой земли – будто островок Тихой Рощи.

– А что это – Тихая Роща? – в свою очередь полюбопытствовала Рамут.

– Это место упокоения дочерей Лалады. Там тоже всегда тепло и бьют подземные ключи с чудотворной водой. – Радимира выпрямилась, любуясь полянкой с проступавшим в её взоре светлым удивлением и восхищением. – Как-нибудь потом я покажу тебе её. Это прекрасное и благодатное место.

Девочки допивали молоко, по очереди беря крынку. Радимира с ласковыми лучиками в уголках глаз улыбнулась:

– Сладкое любят?

– Перед отбытием в Явь мы с ними жили у тётушки Бенеды в деревне, там сладостей почти не бывало... Мёд только иногда. – И Рамут невольно затаила вздох, вспомнив родные сердцу места.

– Ну, значит, тихорощенским медком надо их угостить. Им понравится. – И Радимира ещё раз обвела тёплым взглядом полянку.

Отдав и калач, и всё молоко детям, сама Рамут только выпила чудесной воды из источника. Та снова облегчила голодную боль в желудке – будто маслом нутро ласково смазала. Живот затих, успокоился, только звенящая слабость предупреждала о том, что тело служило Рамут уже из последних сил.

– Ты ведь так и не поела, – заметила Радимира озабоченно. – Ты погоди, я сейчас ещё что-нибудь принесу.

– Некогда, надо людей в Зимграде спасать, – встряхнувшись и снова приведя себя в готовность к действию, сказала Рамут. – А девочки тут не пропадут с матушкой... Драгона, Минушь! – Присев, навья обняла дочек за плечи, поцеловала каждую. – В городе очень много раненых, надо им помочь. К ночи постараюсь вернуться и обязательно принесу покушать. Посидите тут ещё немножко одни, ладно? Никуда не убегайте и от бабушки далеко не отходите!

– Хорошо, матушка, – в один голос ответили дочки. Им было не в первой ждать её возвращения под «присмотром» Северги-сосны на этом островке покоя...

Снова и снова камень своим сиянием излечивал искалеченных жителей. Слух о чудесной целительнице, мгновенно возвращавшей к жизни тех, кто только что был при смерти, уже разлетелся по обращённому в руины городу, и со всех концов к Рамут устремлялись мольбы о помощи. Навья была нарасхват. Её звали ко множеству пострадавших, буквально рвали на кусочки, хотя и женщины-кошки обладали целительским даром. Они также лечили людей, делая одно с Рамут дело, но у неё это получалось быстрее: одно касание – и человек встал на ноги. И везде она была нужна срочно, незамедлительно! Кому помочь в первую очередь – истекающей кровью молодой женщине с размозжённой головой или ребёнку, у которого в нижней половине тела не осталось ни одной целой косточки и кишки вываливались наружу? Рамут металась от одного страждущего к другому; выбрать ребёнка – умрёт женщина, выбрать женщину – погибнет малыш... Навья хваталась за голову, ей выть хотелось от этой кошмарной кровавой круговерти. Нервы пели натянутыми струнами и были готовы лопнуть, а едкие слёзы высыхали на ветру, но выступали вновь и вновь.

– По очереди, не все сразу! – раскатисто, властно звучал рядом с ней хорошо слышный, строгий, спокойный голос Радимиры. – Целительница не может разорваться и помочь всем одновременно!

Часть больных она брала на себя или распределяла к другим дочерям Лалады, трудившимся не покладая рук. Когда Рамут, измученная, задёрганная, сходящая с ума от бесконечной вереницы искорёженных тел, опустилась на хрустящие обломки и обхватила руками голову, женщина-кошка присела рядом и обняла её за плечи сильной и уверенной рукой.

– Держись, хорошая моя... – И шепнула, коснувшись тёплым дыханием лба навьи: – Тебя саму б кто полечил... Ты же с ног валишься.

Рамут, подняв обморочно похолодевшее, бескровное лицо, пробормотала:

– Я не успеваю всех спасти... Они умирают...

– Тш-ш... – Пальцы Радимиры смахивали с её щёк слёзы. – Знаю, голубка, знаю. Нельзя помочь всем, но ты помогаешь многим, очень многим! Всё, больше такого бедствия не будет точно. Войне конец, вашу Владычицу пленили. Зимград был её последним безумством.

Знала ли Рамут несколько месяцев назад, изредка выдавая воинам лекарства от поноса и избавляя тысячного Адальроха от похмелья, что когда-нибудь нырнёт с головой в пучину настоящей работы – жуткой, нескончаемой, засасывающей, разрывающей на части? Она простодушно думала, что готова ко всему... Ага, готова. Как бы не так. То, что обрушилось на неё сейчас, и не снилось молодой «восходящей звезде» Общества врачей Ингильтвены; желторотым птенцом она тогда была, сущим ребёнком, лишь игравшим во врачебное искусство. По-взрослому всё началось только теперь.

«Соберись!» – приказала она себе. Отвесив по собственным щекам несколько ударов, встряхнувшись и зарычав, Рамут поднялась на ноги. Колени подкашивались, в ушах стоял неумолчный звон, но она опять устремлялась туда, где была нужна.

– Так, всё, передышка, – твёрдо сказала Радимира, когда после новой череды исцелений небо над Рамут закружилось и зазвенело колоколами, а почва превратилась в топкое болото. – Ежели ты свалишься замертво, ты больше никому не сможешь помочь.

Рамут снова очутилась в её нерушимых объятиях и перенеслась в них в тихий закоулок. Усадив измотанную навью внутри полуразрушенного дома и прислонив к стене, Радимира поднесла к её губам фляжку с водой.

– Вот, испей, переведи дух. Водичка из Тиши мигом усталость снимет...

Обломки хрустели под ногами, а под ногтями Рамут запеклась чужая кровь. Вымыть руки было негде, нечем и некогда.

– Хорошая моя... Чудо моё. – Губы Радимиры оставались суровыми, но глаза улыбались с искорками нежности и восхищения. – Ну-ну...

Уткнувшись носом в её плечо, Рамут сдавленно всхлипнула. Дыханию стало тесно в груди до ломоты в рёбрах, глаза намокли, и она не могла с этим совладать. Похоже, нервам пришёл конец.

– Ну-ну, голубка моя... Волшебница прекрасная, – шептала Радимира, касаясь дыханием лба Рамут. – Устала, знаю... Отдохни.

– Это не я волшебница... Это сердце моей матери творит чудо исцеления. – Ёжась от щекотного шёпота женщины-кошки, Рамут не могла оторвать отяжелевшую голову от её плеча.

– И ты, синеокая моя. И ты тоже чудесная, – улыбнулась Радимира золотыми ободками зрачков, приподняв лицо навьи за подбородок.

Её руки обнимали Рамут тепло и непоколебимо, и хотелось сидеть так целую вечность, но с улицы уже нёсся зов:

– Врач! Где госпожа врач?

– Я здесь! – отозвалась Рамут: иначе она не могла.

От усилия, которым она подняла себя на ноги, её душа чуть не рассталась с телом, но Рамут устояла, ухватившись за стену.

– Ещё немного – и тебя вынесут отсюда вперёд ногами, – обеспокоенно нахмурилась Радимира, заглядывая ей в глаза.

– По-другому – никак. Я не могу их бросить. – И Рамут оттолкнулась от стены, шагая на подгибающихся ногах навстречу тому, кто звал её.

– Побереги себя – и для людей в том числе, – сказала Радимира, подхватывая её под руку, и вовремя: Рамут оступилась на обломках и чуть не растянулась.

Лишившихся крова жителей размещали за чертой города в шатрах. Печально тянулась по дороге вереница телег: люди ехали вместе с извлечённым из-под развалин скарбом. Колёса вязли в тающем снегу, вещи падали в лужи при тряске, а в лагере ставились новые шатры, собранные всем миром. Беженцы грелись у костров – унылые, растерянные и растрёпанные.

– А это чья такая роскошь? – спросила Рамут, указав на большой, расшитый золотом шатёр, возвышавшийся среди прочих, как белокаменный дворец среди деревянных избушек.

– Это государыня Лесияра одолжила, – сказала Радимира.

У женщины-кошки было много работы: требовалось наладить доставку горячей пищи в лагерь и начать возведение временного жилья для зимградцев, в котором те смогли бы разместиться, пока город отстраивается. Застучали топоры: люди и дочери Лалады работали плечом к плечу. Радимира появлялась то тут, то там – следила за тем, чтобы всё делалось как следует, и раздавала распоряжения. Руководить она умела. Всюду, где развевался на ветру её плащ и мерцала дорогая, украшенная золотыми узорами кольчуга, работа спорилась, и каждый знал, что ему делать.

– А кто она вообще такая – госпожа Радимира? – поинтересовалась Рамут у одной из кошек-дружинниц, присевшей на бревно рядом с нею для короткой передышки.

– Радимира-то? – Кошка отхлебнула воды из фляги и оторвала зубами кусок калача. – Так известно, кто... Старшая Сестра она, советница государыни Лесияры, княгини нашей. В крепости Шелуга она начальствует.

Рамут смущённо кашлянула, кутаясь в опашень. Однако, высокий пост занимала сероглазая женщина-кошка! А навья с ней держалась запросто, временами даже непочтительно... Как-то закрутилось всё вихрем, понеслось – не до вежливости было. Свесив между колен усталые руки с набрякшими под кожей жилками, Рамут скиталась по округе рассредоточенным, туманным взглядом. Много среди дочерей Лалады встречалось пригожих лиц и статных фигур, а Радимира была не самой рослой и не самой красивой, но отчего именно она запала Рамут в душу? Почему сердце рвалось следом за нею, почему вздрагивало и щемило при виде реющих на ветру волос, величаво поднятого подбородка и светлых, спокойных глаз?

Покачиваясь на волнах раздумий, Рамут позволила себе расслабиться без дела. Она уже потеряла счёт исцелённым ею людям и спасённым жизням; усталость на время забылась, словно тело навьи было выковано из стали, но теперь Рамут охватила неповоротливость и слабость. Желудок уже давно смолк под напором нервного напряжения, и оставалось только гадать, откуда брались силы. Увы, они были не бесконечны, и Рамут казалось, что сейчас её уже ничто не сможет сдвинуть с места. Ноги вросли в землю, руки повисли, а на плечи давила тяжесть незримого купола, отгородившего её от мира...

– Уморилась... Ты ведь за весь день крошки хлеба не съела.

Сердце снова засияло тёплым огнём: около Рамут присела Радимира, улыбаясь лучиками-ресницами. Что за беспричинная радость опускалась лёгкой паутинкой на душу при её приближении? Окружённая разрухой, отрезанная от родины, измученная, голодная, бездомная, чему навья могла радоваться сейчас? Но искорка мерцала в груди, и её свет прогонял тоску и усталость. Рамут сама не заметила, как их с Радимирой пальцы соприкоснулись и переплелись, и вздрогнула, отдёрнув руку. Женщина-кошка как будто тоже смутилась.

– Давай-ка я соберу съестного, чтоб и тебе, и дочкам хватило, – сказала она, поднимаясь.

На сей раз набор в корзинке оказался посолиднее: пирожки, блины, горшок каши и снова эти изумительные белогорские калачи с маком. От их тёплого, доброго духа у Рамут отчаянно заурчало в животе. «Нет, больше ты не заставишь меня замолчать водичкой», – как бы говорил желудок. Услышав эти звуки, Радимира улыбнулась.

– Вот-вот, и я о том же.

Ещё она велела подать письменный прибор и набросала несколько строк. Протянув грамоту Рамут, она сказала:

– Это тебе. Теперь тебя никто не тронет и не прогонит.

«Предъявительнице сего, навье Рамут, дочери Северги, повелеваю не чинить вреда и обид, свободу её не притеснять и с места не гнать. Сие есть награда за великие заслуги во время спасения народа зимградского в городе разрушенном. Радимира, Старшая Сестра», – гласила бумага.

– Прости, госпожа, что я с тобой так неподобающе обошлась, – проговорила Рамут. Упоминание титула женщины-кошки воскресило в ней забытую было неловкость. – Я заставила тебя таскать брёвна, а твоё высокое положение вовсе не обязывает тебя этим заниматься...

– В тот миг мне даже в голову не пришло не повиноваться. – Радимира приблизилась, и пространство между их лицами снова начало разогреваться. – Положение значения не имеет, когда на кону чья-то жизнь. Думаю, и государыня Лесияра сделала бы то же самое.

Рамут вернулась на полянку в синих вечерних сумерках. Поставив корзинку со съестным наземь, она сама в изнеможении опустилась рядом.

– Ваша матушка смертельно устала, – сказала Радимира подбежавшим девочкам. – Её сей же час нужно накормить да спать уложить! Но сперва ей надобно ополоснуться. Есть у вас мочалка?

Драгона живо достала из мешка всё необходимое: мочалку, сменное бельё и одежду. У Рамут не осталось сил даже на возражения, и она позволила дочкам стянуть с себя сапоги. Когда очередь дошла до рубашки, она вскинула глаза на Радимиру, пристально-ласковый взгляд которой окутывал её жаром смущения.

– Я отвернусь, ежели хочешь, – улыбнулась женщина-кошка.

Она отправилась бродить по полянке, не глядя в сторону Рамут, которую одевал только сумрак. Усевшись прямо в ручей и убрав волосы наверх, навья поёжилась от уютных мурашек: тёплые струи окутали её с почти материнской нежностью, унося боль в гудящих ногах и ломоту в хребте. Дочки усердно растирали её мочалкой и обливали, а она, прикрыв глаза, чуть покачивалась от нажима их рук.

– Волосы мыть, матушка?

– М-м, – простонала Рамут сквозь склеивающую и веки, и мозговые извилины истому. – Они долго сохнуть будут. Не ложиться же с мокрой головой... Завтра сама помою, а сейчас уже сил нет.

В душе она благодарила Радимиру за правильную мысль – ополоснуться. И не только потому что действительно нужно было смыть с себя следы этого тяжёлого дня, но и чтобы отдать чудотворным струям безумную усталость тела и души. После купания кожа пахла чистотой и луговым цветом – призраком запаха, отголоском солнечного белогорского лета: уж такая необыкновенная вода текла в этом ручье.

Что за блаженство – просто помыться, переодеться и поесть! Дочки уплетали кашу из горшка, черпая ложками по очереди и вылавливая кусочки мяса, а Рамут жевала блины, окуная их в клюкву с мёдом. Кисло-сладкое лакомство, заготовленное с осени, пахло прохладой болот и отдавало терпкостью земной силы, напитавшей эти ягоды соками. Ещё бы чашечку горячего отвара тэи... Увы, листья тэи давно закончились, но кое-какие здешние травы были весьма недурны на вкус и запах – душица, чабрец, мята.

– Ну вот, совсем другое дело, правда? – Радимира накинула на корзинку тряпицу и обвязала края, отставила в сторону. И сказала девочкам: – Всё, пташки, забирайтесь в своё гнёздышко – и спать. Матушке тоже пора отдыхать.

Драгона с Минушью вскарабкались на своё привычное место – на ветки Северги-сосны, а Рамут растянулась в шалаше головой к входу: ей нравилось, засыпая, видеть над собой звёзды.

– Вот так, голубка... Распрями, вытяни ножки свои усталые и спи сладко, – шептала Радимира, поправляя ей одеяло и подтыкая его со всех сторон. – Пусть ночь принесёт тебе отдых. Завтра встанешь с новыми силами.

Рамут верилось в каждое её слово и хотелось закутаться в её голос, как в меховой воротник. Пальцы женщины-кошки почти невесомо касались её волос, порхали бабочками вокруг лба и щёк, причёсывая прядки, и от этой нежности звёзды начинали плыть в дымке слёз, а сердце сжималось солоновато-сладко.

– Не уходи, – шепнула Рамут.

– Я с тобой. Спи, спи, горлинка. – Губы Радимиры шевельнулись в одном миге от поцелуя, но скользнули дыханием вверх и коснулись лба.

Вышло так, как сказала женщина-кошка: утром Рамут пробудилась без тени усталости, пружинисто-упругая, полная сил и готовая свернуть горы. Денёк начинался пасмурный, но на душе плясали солнечные зайчики. А всё отчего? Оттого что Рамут, выбравшись из шалаша и потянувшись до хруста в костях, вспомнила серые глаза с золотыми ободками и улыбнулась... Стоило нарисовать в мыслях этот запавший в душу образ, как мир заискрился, посветлел, раздвинул границы, открывая перед Рамут непочатый край жизни.

Что же это такое? Что случилось с ней?

Дочки посапывали в своём гнёздышке на смолистых «руках» у сосны, а над ними маской-оберегом застыл в утреннем тумане древесный лик, недосягаемо-величественный и суровый. Улыбка угасла на губах Рамут, уступив место грустной задумчивости, а грудь приподнялась в тихом вздохе.

– Ты – главная в моём сердце, матушка, – прошептала она, обняв ствол. – И всегда останешься главной. Ты – моя, а я – твоя.

Позавтракав вместе с дочками, она собралась в лагерь зимградцев: там ещё много кому предстояло помочь, много кого вылечить. А Драгона и Минушь уцепились за неё:

– Матушка, возьми нас с собой! Мы не будем тебе мешать! Мы будем хорошо себя вести. Пожалуйста... Мы хотим с тобой!

Дочки в самом деле немало времени проводили одни, и Рамут всем сердцем хотелось исправить это упущение. Но, с другой стороны, ей предстояло сосредоточиться на деле, а тут ещё и за ними присматривать придётся.

– Родные, я возьму вас, но только при условии, что вы не будете доставлять никому хлопот, – сказала она.

Девочки клятвенно пообещали быть тише воды, ниже травы. Взяв их за руки, Рамут шагнула в проход.

– Держитесь поблизости, далеко от меня не убегайте, – наказала она, когда они очутились в палаточном лагере.

Строительство временного жилья шло полным ходом: стучали топоры и визжали пилы. Из брёвен воздвигали большие общественные дома – довольно грубые и неказистые, но тут уж было не до внешней красоты: люди не могли вечно жить в шатрах, а потому следовало спешить. От Зимграда не осталось камня на камне, а отстроить целый город – дело нешуточное и не быстрое.

– Госпожа целительница! – услышала Рамут, едва ступив на землю палаточного городка. – Как же хорошо, что ты здесь! Просим, иди скорее, нужна твоя помощь!

Людей, которым посчастливилось не пострадать при разрушении города, подкашивали недуги уже после всего случившегося. Сказывалось и пережитое потрясение, и промозглый весенний холод... Особенно страдало юное поколение зимградцев – почти в каждом шатре, на каждом шагу были хворые дети. Потом Рамут позвали к женщине, у которой ещё вчера начались схватки; прошли уже сутки, а она всё не могла разродиться. Дитя пришлось вынимать через разрез, мать после перенесённой операции была очень слаба, но сердце-самоцвет исцелило её вмиг. Встречались среди зимградцев и несчастные, чей рассудок не вынес пережитого; Рамут пыталась лечить камнем и их, но, видно, тот мог исцелять только телесные повреждения.

Погружённая в работу, Рамут на какое-то время упустила дочек из виду. Она обнаружила их на стройке: девочки увлечённо помогали взрослым в меру своих сил – в должности «подай-принеси».

– Умницы у тебя дочурки... Все в свою матушку – такие же отзывчивые к чужой беде, – раздался улыбчивый голос.

Обернувшись, Рамут увидела и саму улыбку, сиявшую лучиками в уголках серых глаз.

– Здравствуй, госпожа Радимира, рада тебя видеть, – поклонилась она.

Не сводя с неё серьёзного, внимательно-нежного взгляда, женщина-кошка приблизилась.

– В самом деле рада?

Сердце будто в меховой карман проваливалось, солнечное волнение наполняло его искорками. Вложив пальцы в протянутую руку Радимиры, Рамут дрогнула губами в улыбке.

– Да.

Это «да» прозвенело каплей и всколыхнуло пространство между ними. Тягучая немота сковала язык навьи, а Радимира завладела второй её рукой.

– А для меня видеть тебя – счастье.

Короткая передышка – и Рамут вновь устремилась на зов: «Госпожа врач!» Дочки тоже были заняты делом, и она о них не беспокоилась; всё вышло намного лучше, чем она думала. Такое времяпрепровождение для Драгоны с Минушью было в любом случае полезнее, нежели одиночество на полянке.

На обед они были приглашены в шатёр Радимиры. Сероглазая женщина-кошка и её ближайшие помощницы сидели вокруг разостланной скатерти, полной самых простых, но сытных кушаний: начальница Шелуги присылала Рамут и девочкам то же, чем питалась сама. Таких крепких напитков, как хлебная вода, здесь не водилось – из горячительного пили брагу и хмельной мёд. Последний по пьянящему воздействию мог сравниться с лёгким вином. Любили в этих землях также квас и травяные отвары. К травам Рамут пристрастилась, пытаясь заменить ими тэю; более всего ей пришёлся по вкусу отвар кипрея, особым образом обработанного.

Прогуливаясь после обеда, Рамут достала кисет и набила трубку.

– Что это за зелье? – полюбопытствовала Радимира.

– Бакко, – пояснила навья. – Здорово помогает сосредоточиться и бодрит.

– А ну-ка... – Радимира протянула руку к зажжённой трубке.

– Осторожно, – забеспокоилась Рамут. – А если он окажется для тебя таким же губительным, как для нас – яснень-трава?

Её опасения не оправдались, к счастью, но и впечатления на женщину-кошку дым не произвёл: видно, таким особым образом он действовал только на навиев. А вот у людей дымок вызывал сильную сонливость – это Рамут выяснила давно, ещё во время своего проживания в Звениярском.

Она стала наведываться в лагерь зимградцев-переселенцев каждый день, как на работу. Это и была её работа – спасать жизни и прогонять недуги. Денег Рамут за это не получала, но ежедневно дружинницы Радимиры приносили ей и дочкам корзину со снедью. К восстановлению столицы Воронецкой земли подключились навии-зодчие; всем своим соотечественникам, пожелавшим навсегда остаться в Яви, Рамут помогла приспособиться к солнцу посредством сердца-самоцвета. Это произошло не без содействия Радимиры, которая представила навью правительнице Белых гор, княгине Лесияре. В награду за это повелительница женщин-кошек распорядилась построить для Рамут с дочками добротный домик вместо шалаша, и полянка огласилась стуком топоров.

С каждой встречей образ сероглазой женщины-кошки прорастал в сердце Рамут всё глубже. День, когда они плечом к плечу боролись за жизни пострадавших зимградцев, дал начало взаимному притяжению между ними, и если Рамут пыталась сдерживать свои порывы, то Радимира восхищения и нежности не скрывала. В одну из встреч она показала Рамут и девочкам Тихую Рощу, и навья, увидев лица сосен, поняла, почему Радимиру так поразило дерево на полянке: матушка упокоилась точно так же, как дочери Лалады.

– Воды Тиши в этом месте ближе всего подходят к поверхности земли, – вполголоса рассказывала Радимира. – Оттого-то здесь всё и цветёт круглый год. Ключ, который забил на твоей полянке – это ведь тоже Тишь...

Покой этого места был лучезарен, хрустально-чист и сладок, как рассыпанная здесь повсюду земляника; Драгона с Минушью обрадовались ягодам и протянули к ним руки. Рамут, охваченная светлым благоговением, хотела было остановить дочек, но Радимира сказала с улыбкой:

– Пусть угощаются. Ягоды для того и нужны, чтобы их ели.

А ещё девочки получили в подарок туесок драгоценного тихорощенского мёда – прозрачного, как вода. Его чарующую цветочную сладость оттеняла хвойная терпкость – отголосок светлой грусти, наполнявшей сердце при мысли об ушедших на вечный покой близких и любимых. Сунув пальчики в туесок и облизав их, Драгона и Минушь пришли в восторг.

– М-м, как вкусно! Это самый вкусный мёд на свете!

– Ну, ещё бы! – с улыбкой молвила Радимира. – В Тихой Роще и мёд особенный.

А когда дочери уже спали на печной лежанке в новом доме, Рамут тоже обмакнула палец в мёд и попробовала капельку. Они с Радимирой сидели на ступеньках крыльца под звёздным шатром ночного неба, и сердце навьи с утра ныло в предчувствии чего-то прекрасного. Да, это был необычный день. И мёд – особенный, и взгляд Радимиры... А женщина-кошка, подцепив на палец каплю тихорощенской сладости, намазала ею губы Рамут, после чего мягко накрыла их своими. Рамут застыла, впитывая душой и телом это простое и искреннее чудо – поначалу лёгкое и щекотно-ласковое, но с каждым мигом набиравшее глубину и пылкость.

– Я люблю тебя, целительница моя синеокая, – тепло выдохнула Радимира, оторвавшись от губ Рамут и окутывая её хмельным, звёздно-туманным взором. – Да ты, наверно, и сама уж давно догадалась... Моих чувств не увидел бы только слепой. Я вся перед тобой, как на ладони... Отдаю тебе моё сердце. Оно в твоих руках отныне, прекрасная навья.

Второй поцелуй бабочкой порхнул на губы, а его нежность мёдом пролилась в грудь, зазвучала песней. Рука Рамут скользнула по плечу женщины-кошки, обвилась вокруг её шеи, а потом за нею последовала и вторая, замыкая кольцо. Больше ничто не разделяло их, раскалённое пространство между ними сжалось до толщины волоска и с пружинистой силой толкнулось им в сердца. Не осталось места для раздумий, колебаний и сомнений, для доводов рассудка: взаимное притяжение достигло своей вершины и переплело их в тесных объятиях.

– Нет, нет, не в дом, – только и смогла прошептать Рамут, очутившись на руках Радимиры. – Дочки могут проснуться...

Опашень раскинулся на прохладной траве, росинки с куста лещины порой падали на горячую кожу. Звёзды тихонько звенели над колышущимися макушками деревьев, а Рамут до отказа заполнялась сладостью, чувствуя в себе её живое биение и жаркую пляску. С тихим стоном Радимира прильнула к ней и замерла – с хмелем во взгляде и перламутрово-беловатыми каплями на губах. Подобрав одну капельку, Рамут понюхала её, попробовала на вкус.

– Что это?

Женщина-кошка пока была не в силах ответить, её грудь вздымалась от глубокого дыхания, а веки трепетали. Звёзды плыли в её зрачках лесными светлячками.

– Хм, кажется, я догадываюсь... – Рамут уткнулась ей в плечо и закрыла глаза, вдыхая запах разгорячённой кожи.

Она была уверена: у кошек и псов не родятся детёныши, слишком эти звери разные. Не могут два мира, Навь и Явь, слиться воедино: слишком долго они шли разными дорогами.

– Скажи, а ты меня любишь? – приподнявшись на локте, спросила Радимира.

Ободки вокруг её зрачков мерцали тёплым золотом, на лице проступало щемяще-нежное, вопросительное выражение, доверчивое и почти умоляющее. Скажи Рамут «нет» – и сердце кошки разобьётся на тысячу осколков...

– Ты вросла в мою душу корнями, – запуская кончики пальцев в её волосы, ответила навья. – Ты всегда в моих думах. И даже когда тебя нет рядом, я чувствую твой взгляд...

Палец Радимиры лёг ей на губы.

– Ответь просто: да или нет?

Душа на миг похолодела: не придётся ли потом жалеть о сказанном и лить горькие слёзы? «Слишком много я копаюсь в себе, – с досадой подумала Рамут. – Хватит уже». И она отпустила с губ лёгкой пушинкой ответ:

– Да.

Короткое слово отразилось в глазах Радимиры солнечным золотом. Это счастье стоило того, чтобы отбросить сомнения, и сердце Рамут подпрыгнуло до звёздного неба. Уткнувшись своим лбом в её лоб, Радимира замурлыкала, и от этого звука навью охватило щекотное чувство – будто пушистый шарик в груди заворочался, потянулся, зевнул и превратился в котёнка.

А следующий миг перед ней задрала мохнатый хвостище огромная кошка с белыми «носочками» на лапах. Урча и жмурясь, зверь потёрся носом о нос Рамут, и его глаза сузились золотыми щёлочками. Желание обнимать и тискать это пушистое чудо завладело навьей незамедлительно и неукротимо, и она прыгнула на кошку, обхватив её сильное горячее тело руками и ногами. Под густой меховой шубой у зверя шевелились стальные шары мышц.

– Ррр... мррр, – урчала кошка, подставляя бока и живот чешущим и ласкающим рукам Рамут.

Навья засмеялась и чмокнула кошачью морду, а в ответ получила шершавую ласку широкого языка. Пушистые лапищи с розовыми подушечками обняли её, и она чуть не задохнулась под весом зверя.

– Ты меня задушишь, – сквозь хохот выдохнула она.

Непоседливый клубок радости, нежности и счастья рвался из груди, и Рамут сама не заметила, как перекинулась. Кошка и чёрная синеглазая волчица несколько мгновений стояли друг напротив друга, почти соприкасаясь мордами и обнюхиваясь. Кошка лизнула волчицу в приоткрытую пасть, та ответила тем же, и языки сплелись во взаимной ласке. Волчица вдруг отскочила, весело тявкнув, а потом помчалась прочь. Кошка огромными прыжками бросилась вдогонку.

Если бы навья хотела скрыться, она нырнула бы в проход, но вместо этого замедляла бег. Позволив кошке себя догнать, она повалилась на траву, и два зверя, переплетённые клубком, покатились по земле. Это была не схватка, а игра с покусываниями, лёгкими шлепками лап и поистине медвежьей силы объятиями. В состязании «кто кого переобнимает» у них вышла ничья: ни одна не хотела уступать.

– В зверином облике только одно худо: целоваться неудобно, – сказала Радимира, когда они перекинулись в людей и прильнули друг к другу – глаза в глаза.

Их колени упирались в упругую, прохладную подушку мха, присыпанного прелой листвой, деревья-великаны раскинули над ними полог ветвей, сквозь который мерцали любопытные звёзды. Руки Радимиры пробрались под чёрный плащ волос Рамут и заскользили по спине.

– А сейчас удобно? – Навья по-звериному потёрлась носом о нос женщины-кошки.

– В самый раз, – мурлыкнула Радимира, сверкнув колдовским золотом вокруг зрачков.

Губы вновь соединились крепко, жадно; женщина-кошка главенствовала в поцелуе, навья гибко подстраивалась, усыпляя её бдительность, а потом легонько, но ощутимо куснула Радимиру за губу.

– Ах, вот ты как! – Женщина-кошка засверкала шальными искорками в зрачках и повалила Рамут наземь. – Ну, сейчас я тебе задам...

Заострённые уши навьи вышли из этого единоборства изрядно покусанными, а губы от поцелуев зацвели маками и припухли, став чувствительными. Радимира с удвоенной жадностью набрасывалась на них, целуя то глубоко и страстно, то тягуче и нежно. Это сделало своё дело: желание снова ярко вспыхнуло, заныло, и пальцы Радимиры заскользили в призывно выступившей влаге. В последний миг подменив пальцы языком, она оказалась внутри во второй раз.

Лёжа в её объятиях, Рамут отпускала все сомнения к звёздному пологу над вершинами леса. Тело было отягощено ласковой истомой, а в мыслях царила приятная пустота и лёгкость. Все тревоги и заботы отступили, душа словно в обезболивание погрузилась. Её волос хватало, чтобы окутать их обеих, и Радимира, играя чёрными прядями, шептала:

– Самая прекрасная... Радость моя, счастье моё, лада синеокая...

@темы: Трилогия "Дочери Лалады", Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2, Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем