Свет в окне оставить не забудь...

19:56 

ДЛ+. Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете. Часть 9.5

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
~9.5~

отредактировано 04.10.16

Им обеим было мало этой ночи, и за нею последовали новые. Они не могли насытиться, утопая друг в друге телом и душой, а в разлуке тосковали. Соскучившись по сероглазой кошке, при встрече Рамут видела в её взгляде точно такой же голод. Этот взгляд, жадный и сверкающий, как бы говорил: «А вот и ты! Наконец-то я вижу тебя. Ты здесь, ты моя...» «Твоя», – сжималось сердце навьи в ответ.

Дождливый сумрак шелестел в лесу, и тьму на полянке безуспешно пыталась разогнать только мерцающая на подоконнике лампа. Дыша сырой свежестью, Рамут поджимала ноги в вышитых домашних чунях, чтоб на них не попадали капли, падавшие с навеса над крыльцом. Чуни эти, милые и уютные, украшенные лебяжьим пухом и бисером, ей подарила Радимира, которая сидела рядом, обнимая её за плечи. Они делили один плащ на двоих.

– О чём задумалась, волшебница моя? – заглянув навье в глаза, с улыбкой спросила женщина-кошка. – Что за думы тебя снедают? Ты как будто где-то далеко витаешь...

Дождь шелестел, капли падали: «Олянка, Олянка...» Это имя прилетело вдруг к Рамут из дня их с Радимирой первой встречи, село на окно белой голубкой, растревожило душу. Вот уже несколько дней ей не давал покоя вопрос: что за Олянка такая? Какое место она занимала в жизни Радимиры? Отвлекаясь на ежедневные дела и заботы, Рамут на время забывала об этом, но порой со дна души поднималось тяжкое, мрачное чувство – то ли ревность, то ли... Она сама не могла дать ему названия.

– Олянка, – проговорила Рамут, взглянув на Радимиру прямо и испытующе. – Кто она такая?

Брови женщины-кошки дрогнули и нахмурились, лицо посуровело.

– Отчего ты спрашиваешь? – Её голос прозвучал глухо, сдержанно, в глазах отразилась тень далёкой тоски.

– Ты назвала меня этим именем, помнишь? – С каждым словом этого разговора сердце Рамут билось всё тяжелее, тревожнее, но назад было уже не повернуть. – Когда мы встретились в разрушенном Зимграде, ты сказала: «Олянка?» Почему? Я напомнила тебе её?

Радимира долго молчала, глядя во влажно шепчущий мрак леса. Отсвет лампы бросал крошечные искорки в её глаза. Наконец, испустив всей грудью глубокий, решительный вздох, она проговорила:

– Ну, коли тебя это так беспокоит, расскажу. Олянка – суженая моя, с которой у нас любовь так и не сбылась когда-то. Вся беда в том, что жила она на западе, а после войны между Воронецкой землёй и Белыми горами пролегла пропасть отчуждения. Условия мира были таковы: ежели кто пересечёт границу, это будет считаться объявлением новой войны. С той поры – никаких торговых сношений, никаких браков между представителями двух народов. Когда-то дочери Лалады искали себе невест и в западной стороне, но великое кровопролитие наложило свой отпечаток и на рисунок наших судеб... Запад будто отрезало от нас. Словно огромным топором пресеклись ниточки-связи, тянувшиеся из Белых гор к сердцам западных дев. Пресеклись, да видно, не все. – Вздохнув, Радимира горько улыбнулась, вскинула взгляд к вершинам деревьев, тонувшим в дождливой тьме. – Вот меня и потянуло туда. Знаки были, сны. Вечер снился, закат. А закат – значит, запад. Снилась дева синеокая, с чёрной, как вороново крыло, косой... Да, совсем как у тебя. Обратилась я к государыне за разрешением отправиться на запад, чтоб найти суженую, но она такого разрешения не дала. Условия мира следовало блюсти, чтоб новая война не разразилась. Сказала мне княгиня тогда: «Не кручинься, судьба твоя всё равно тебя найдёт – не в этот раз, так в другой. Без суженой не будешь». Только и оставалось мне, что видеться с Олянкой в снах... Горько и больно мне было. Не стала Олянка моей, отдали её замуж, а вскоре она умерла. Так и жила эта боль в душе моей, как рана незаживающая.

Даже дождь как будто притих, слушая этот печальный рассказ. А лицо Радимиры посветлело, сквозь полог скорби пробились золотые лучики улыбки.

– Не очень-то поверила я тогда княгине, а зря. Доказательство правоты её слов сидит сейчас передо мной – судьба моя, ещё более западная, чем первая. И знак у тебя был... Помнишь, ты в обморок упала? Мы тогда подумали с тобой, что от голода, ан нет. Так бывает, когда суженые встречаются. Ну вот, я всё и рассказала. – Радимира прильнула губами ко лбу Рамут, крепче сжала в объятиях. – Пусть это тебя более не мучает.

Всю ночь Рамут провела почти без сна – наедине с прошлым Радимиры. Странное тяжёлое чувство не покидало её, напротив – только нарастало, из слегка беспокоящего комочка распухнув до огромного кома, с которым Рамут еле смогла встать с постели. Утром её вдруг накрыло, точно снежной лавиной, леденящим осознанием: не Олянку ли Радимира видит в ней? Если так, что значит для женщины-кошки она сама, Рамут? Быть чужим отражением, призраком из прошлого было слишком обидно и больно. Выходит, все нежные слова, все признания и страсть не ей предназначались, а давно умершей возлюбленной, на которую она лишь похожа?

Рамут в полной мере ощутила значение выражения «руки опускаются». Руки висели тяжело и безжизненно, ушло из них целительское вдохновение, а сердце то начинало бешено стучать, то затаивалось в груди, время от времени давая о себе знать покалыванием под рёбрами. За завтраком она сидела сутуло, свесив меж коленей кисти с взбухшими жилками под кожей, и не могла заставить себя улыбнуться дочкам.

– Матушка, что случилось, почему ты грустная? – беспокоились Драгона с Минушью.

– Ничего, мои родные, ничего не случилось, – глухо выдавила из себя Рамут, кое-как приподняв уголки губ в бледном подобии улыбки. – Просто немного устала.

Не было ни сил, ни желания чем-либо заниматься, и Рамут осталась дома, о чём, впрочем, вскоре пожалела. От безделья горечь одолевала только сильнее, и навья рьяно схватилась за хозяйственные хлопоты: затеяла уборку, потом стирку, а дочки были рады ей помочь. Они пытались её развеселить, как могли: Минушь принялась скакать на метле, а Драгона, завернувшись в старую рубашку, предназначенную для вытирания пыли, запрыгнула на лавку.

– Я – госпожа Радимира!

Рубашка, должно быть, изображала плащ. Драгона выпятила челюсть, стараясь сделать своё лицо как можно шире, и серьёзно сдвинула брови; в итоге получилась такая уморительная рожица, что Минушь захихикала. При всей преувеличенности сходство с выражением лица Радимиры действительно было; Рамут выдавила блёклую, чахлую улыбку и погладила дочку по голове, а душа отозвалась болью. Зверь тоскливо выл.

Отпустив девочек поиграть на полянке, она без цели и смысла листала свои тетради. Здесь были заметки о свойствах человеческого тела, описания разнообразных случаев, ход операций... Неплохо бы всё это упорядочить, слишком уж вразнобой, вразброс шли записи. Материала хватило бы на несколько хороших статей, вот только Рамут уже не суждено было блеснуть ими в светлых залах Общества врачей Ингильтвены: проходы закрылись, и всякое сообщение между двумя мирами прекратилось. Среди навиев-зодчих, трудившихся над восстановлением Зимграда, Рамут встретила Леглит; та полностью сосредоточилась на работе и отказалась от мысли о создании семьи. Она бодро улыбалась, воодушевлённо рассказывала об успехах, о замыслах, даже показывала наброски будущего облика отстроенной столицы. Зодчие задумали воссоздать Зимград по образу и подобию городов Нави, а княгиня Лесияра решила посмотреть, что из этого выйдет, и дала добро.

– Матушка, матушка! Вот, это тебе!

Дочки вбежали в дом, принеся с собой весёлый ворох солнечных зайчиков. Драгона, положив на стол перед Рамут перстень с сапфиром, торжественно объявила:

– Госпожа Радимира велела передать тебе это. Она просит тебя стать её женой.

Пальцы Рамут задрожали, накрыв перстень. Осень царила у неё в сердце, горечь и боль пронизывали его, как холодный ветер. Зажав кольцо в руке, она вышла из дома.

Радимира, облачённая в нарядный белогорский кафтан и озарённая солнцем, улыбалась, но стоило ей увидеть Рамут, как радость растаяла и сменилась тревогой.

– Лада, что с тобой? На тебе лица нет... Что случилось?

Вместо ответа Рамут взяла её руку и положила кольцо на ладонь.

– Прости, я не могу, – проронила она, и её голос дал сиплую слабину, сдавленный комом в горле. – Не могу сказать тебе «да», пока ты не поймёшь, кого ты во мне любишь – меня или Олянку. Ты говоришь, что я похожа на неё... Так может, ты вовсе и не меня видишь, а её? Разберись в себе, я не стану торопить тебя. Нужно время, чтобы всё понять.

Радимира горько покачала головой.

– Зачем я только рассказала тебе это... Лада, я давно всё для себя решила, а если б не решила, то не пришла бы сейчас к тебе с этим кольцом. Не знаю, какие тебе ещё нужны доказательства моей любви... Ты или веришь мне, или нет.

– Я не знаю, во что верить. – Голос Рамут дрогнул солоноватым отзвуком слёз, но она удержалась, только уголки глаз увлажнились.

Рамут окинула её печальным, горьковато-нежным взглядом.

– Слушай своё сердце, лада. Это не мне нужно время, а тебе... Научись слушать сердце.

Она шагнула в проход, а навья где стояла, там и осела на землю. Лик сосны дышал покоем, далёкий от земных страстей; о, если б матушка услышала, если б отозвалась на молчаливый крик души, который рвался из груди Рамут!..

– Прости, родная моя, – прошептала Рамут, уткнувшись лбом в ствол и приложив к шершавой, тёплой коре ладони. – Какой-то угар нашёл на меня... Какой-то морок. Ведь ты в моём сердце главная, только ты!..

А спустя несколько дней из прохода на полянку шагнула кареглазая женщина – не кошка и не белогорская дева, а представительница рода человеческого. Её красота была печально-одухотворённой, и, несмотря на моложавый вид, чувствовался в ней большой, горький и непростой опыт жизни. Кожа была гладкой, а возраст выдавал взгляд. Рамут, сидевшая на траве с дочками, поднялась и поздоровалась.

– Здравия и тебе, и твоим деткам, – ответила незнакомка. – Ты целительница, я знаю... Но я не ради исцеления пришла. Я искала могилу твоей матушки, а нашла...

Женщину звали Жданой, и, судя по тому, какими влажными глазами она смотрела на сосну, их знакомство с матушкой было далеко не шапочным. Сердце кольнуло, зверь зашевелился, растревоженный догадкой.

– В её теле засел обломок белогорской иглы, который убивал её, продвигаясь к сердцу, – сказала Ждана. – Она передала Вуку от меня платок с проклятием чёрной кувшинки. Когда-то его звали Доброданом, и он был моим мужем...

Мир сжимался с бешеной, свистящей в ушах скоростью. Он стал размером с эту полянку, на которой помещалась только Рамут, эта женщина, матушка и Добродан-Вук – четыре сплетённые в тесный клубок судьбы. А Ждана шептала, уткнувшись лбом в ствол сосны:

– Как же так?.. Ты же обещала выжить. Чем я заслужила такой дар от тебя? Такой великий, выстраданный, как твоя дочь... Как я буду носить его в своём сердце? Он слишком огромен, слишком ослепителен. Не существует слов благодарности, достойных его величия. Пусть твой светлый покой, Северга, вознаградит тебя за всё, а я буду помнить тебя до скончания своих дней.

Зверь ревниво вздыбил шерсть на загривке. Рамут предпочитала не думать о мимолётных связях матушки, случавшихся далеко от дома, но Ждана не походила на женщин такого рода. Для любовницы на одну ночь слишком глубокой и искренней была её скорбь, а в словах сквозило сокровенное переживание – часть жизни матушки, неизвестная Рамут. «Женщины приходят и уходят, а ты остаёшься всегда. Ты, только ты одна, Единственная. Это больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете. Ты – моя, я – твоя, помнишь?» Рамут помнила до настоящего дня, но тут появилась Ждана – не одна из тех, кто приходит и уходит, а особенная. Откуда взялось это знание? Но ведь ради случайных подружек не жертвуют жизнью, а матушка пожертвовала, отдав этот проклятый платок и пав от руки Вука. Неужели она всё-таки полюбила по-настоящему – так, как не любила ни Темань, ни всех тех, кто побывал в её объятиях на протяжении её военной стези?

– Северга рассказывала о тебе очень много, – улыбнулась Ждана, наконец оторвавшись от сосны. – Так уж вышло, что мне выпало передать тебе последний привет от неё... Такой любви, какая жила в её сердце, я не видела никогда и ни у кого... Это больше, чем что-либо на свете – так она говорила.

Камень в мешочке бухнул, словно отзываясь на эти слова, и горло Рамут неистово стиснулось. Сердце рыдало, но губы были сжаты, как у матушки.

– Я слышала о волшебном самоцвете, которым ты исцеляешь людей. – Взгляд Жданы был прикован к мешочку, и в нём снова набрякли блестящие капельки. – Можно взглянуть на него?

Молча Рамут достала камень; он сиял в её ладони и так раскалился, что стало трудно его держать. Ей было до крика, до удушья страшно даже на миг расстаться со своим сокровищем, но она всё же передала его в подставленные руки Жданы.

– Ой, горячий! – Та, подержав самоцвет, с дрожащими губами вернула его навье. – Значит, обломок иглы дошёл до её сердца. Сила Лалады, заключённая в белогорской стали, слилась с силой Маруши... И получилось такое чудо. Но самое главное чудо – это, конечно, любовь. Благодаря ей и стало возможным это слияние.

Снова сжав камень в руке, Рамут испытала облегчение. Тепло попрощавшись, Ждана ушла, а навья упала на летний цветочный ковёр и закрыла горящее лицо ладонями. Ей было стыдно за своего зверя – за его ревность, за враждебно вздыбленную шерсть... «Моё сердце всегда будет с тобой», – шелестело в каждом вздохе ветра. Рамут прижала камень в мешочке к груди и улыбнулась сквозь тёплые слёзы. «Какое тебе ещё нужно доказательство того, что ты – единственная? – билось сердце-самоцвет под ладонью. – Ведь я – с тобой. Так всегда было, есть и будет».

Ежедневно посещая зимградцев, Рамут исцеляла захворавших и принимала роды – словом, работы всегда хватало. С Радимирой она старалась не встречаться, но если они случайно виделись, сердце было обречено на молчаливые слёзы: женщина-кошка больше не подходила, не здоровалась, не улыбалась ей, только смотрела с затаённой в серых глазах нежной печалью. После этих кратких встреч Рамут была готова выть на луну от тоски. Когда дочки засыпали, она сидела на крыльце, а на подоконнике, как в ту дождливую ночь, мерцала лампа, вот только Радимиры не было рядом... Сумрак дышал тревогой и горько шептал, что она делает что-то гибельно неправильное.

Её начали одолевать недомогание и тошнота, особенно плохо было по утрам. Не всегда Рамут удавалось удержать в желудке завтрак, да и с прочими приёмами пищи раз на раз не приходилось: нутро бунтовало, привередничало, то принимая еду, то отторгая её. Даже просто оторвать голову от подушки стало для неё подвигом: силы вдруг исчезли, даже чудесная вода из источника на полянке слабо помогала. Рамут вообще не вылезала бы из постели, если б не необходимость ежедневно исполнять врачебный долг, который она считала своей самой первой и святой обязанностью – своим предназначением. Толком есть из-за дурноты не получалось, и она, должно быть, стала плохо выглядеть, потому что заглянувшая в гости Ждана, увидев её, обеспокоилась:

– Что-то ты сама не своя, голубушка Рамут... Исхудала, осунулась. Ты не захворала часом?

– Не знаю, что со мной творится, – пробормотала навья. – Ничего есть не могу, тошнит...

– Тошнит, говоришь? – Ждана отчего-то заулыбалась – загадочно, тепло, с солнечно-янтарными искорками в зрачках. – А самоцветом чудесным лечиться не пробовала?

– Не помогает, – вздохнула Рамут, запуская пальцы в растрёпанные и распущенные по плечам и спине волосы.

Негоже было встречать гостью в неприбранном виде, но навья сегодня поздно проснулась и ещё не успела причесаться. Встав с постели, она попеняла дочкам, что те не разбудили её вовремя, но Драгона сказала: «Матушка, ты так устаёшь... Тебе надо больше отдыхать, вот мы и не стали тебя будить».

А Ждана всё улыбалась – лукаво-ласково, бархатно, с добрыми лучиками в уголках глаз.

– Неудивительно, что камень не помогает... Ведь лечить-то нечего! Ты и не больна вовсе, – сказала она, чем окончательно привела Рамут в недоумение. И спросила со смехом, накрыв руку навьи тёплой ладонью: – Ты ведь уже дважды мать, неужто сама не догадалась?

Сердце опять провалилось в кошачью мягкость, слова прыснули в стороны солнечными зайчиками – рот Рамут ошеломлённо раскрывался, но с губ не слетало ни звука. Нет, этого быть не может... просто потому что не может быть.

– Это исключено... Так не бывает, у кошек и псов не родятся дети, – скомканно, потрясённо сорвалось с её уст.

– Навь и Явь, Маруша и Лалада слились в сердце твоей матери, – сияя мудрым светом в глубине тёмных, как крепкий отвар тэи, глазах, молвила Ждана. – И стало возможно всё.

Рамут, чувствуя слабость в коленях, похолодевшей рукой сжала камень, и он отозвался ласковым жаром сквозь ткань мешочка. Он уже подарил ей дневное зрение и способность перемещаться сквозь проходы, как дочери Лалады, и вот теперь – ещё один подарок. Но как? Как она, мать уже двух дочерей и к тому же врач, проморгала?.. Впрочем, с Драгоной и Минушью Рамут ничего подобного не испытывала, обеих девочек она выносила легко и с таким жутким недомоганием сталкивалась впервые. Может быть, всё-таки из-за того, что этот ребёнок – от кошки?

– Тут у вас источник есть на полянке, водица из Тиши должна хорошо помогать и сил придавать, – заметила Ждана. – И мёд тихорощенский в таких случаях спасает.

– Увы, вода не очень помогает, а мёд из Тихой Рощи был у нас, но давно закончился, – уронив голову на руки, простонала Рамут. – Драгона с Минушью быстро его слопали.

– Я добуду тебе ещё, – пообещала Ждана. – Может, сегодня вечером и занесу, ежели всё удачно сложится.

Крутившаяся за порогом Драгона сообщила:

– Мёд вкусный! Его нам госпожа Радимира подарила. Она ещё колечко с синим камушком матушке хотела подарить, но матушка не взяла. – И девочка вздохнула, будто огорчённая сим обстоятельством.

Под понимающим взглядом Жданы краска смущения жарко залила щёки навьи.

– А ну-ка ступай отсюда, ты, находка для соглядатая! – зашипела она на дочку. – Иди играть! Нехорошо подслушивать, когда старшие разговаривают, а тебя не зовут.

– Так вот оно что, – промолвила Ждана задумчиво. – И отчего же ты колечко от Радимиры не берёшь? Тем более, что дитя уже под сердцем...

Встав из-за стола, Рамут собрала свою встрёпанную гриву и принялась плести косу. Пальцы нервно подрагивали, волосы путались, пряди не слушались и норовили рассыпаться.

– Послушай, Ждана, это наше с нею личное дело. За мёд буду благодарна, но отвечать на сей вопрос, с твоего позволения, не стану. – Прозвучало неприветливо, но Рамут ничего с собой поделать не могла: неловкость оттого, что всплыло сокровенное, заставляла её зверя ощетиниваться.

Ждана не обиделась на неласковый ответ. Легонько коснувшись плеча навьи, она сказала:

– Что ж, не буду лезть к тебе в душу. Не хочешь говорить – не надо. Туесок постараюсь вечером занести.

Мёд неплохо помог справиться с недомоганием. Его грустноватая сладость обволакивала горло отзвуком тихорощенского покоя, окутывала цветочной нежностью вечного лета Лалады, а хвойная горчинка прогоняла сонную слабость и тошноту. Одна маленькая ложечка с утра натощак – и вот уже завтрак благополучно оставался на месте, и Рамут спешила на работу, чувствуя себя намного бодрее. Сил заметно прибавилось, ноги снова пружинисто толкали землю, а в руках заструилось вдохновение, и можно было уже не думать о том, что это дитя убьёт её, как осколок белогорской иглы – матушку. Но как быть со второй родительницей этого ребёнка, Рамут по-прежнему не знала. Отвергнутый перстень незримо, призрачно чувствовался в руке, и сердце вздрагивало от сожаления; однако стоило рассказу об Олянке всплыть в памяти, как яд сомнений вновь отравлял кровь и заставлял зверя мрачно, тяжело дышать.

Лето шелестело цветочным плащом, утешало небесной синью и тревожило душу тихими вечерними зорями. Рамут вернулась из-под Зимграда домой к ужину; Драгона с Минушью суетились, накрывая на стол, а она расслабленно сидела и с теплом думала о том, какие у неё растут умницы. Девочки уже умели читать и писать не только по-навьи, но и на здешнем языке. Рамут всегда старалась выкраивать время для дочек, какой бы усталой себя ни чувствовала. А после часа, проведённого с ними, усталость куда-то сама собой улетучивалась, дети словно подпитывали её силами.

Не успели они съесть по первому кусочку, как из прохода шагнула Ждана. Янтарная тьма её глаз влажно блестела, и Рамут тут же ощутила укол тревоги.

– С недобрыми вестями я, – молвила гостья тихо. – Рамут, твоя помощь нужна незамедлительно!.. Радимиру ранил осколок твёрдой хмари, при смерти она. Её уж в Тихую Рощу отнесли, чтоб сосна приняла её, покуда она ещё жива... Но верю я, что самоцвет твой чудесный сможет спасти её!

Мертвящий мрак и холод опустился на душу. Поднимаясь из-за стола на разом ослабевших ногах, Рамут глухо пробормотала:

– Как он её ранил? Откуда этот осколок взялся? Что произошло?!

– Долго рассказывать, – устало молвила Ждана. – Но ежели коротко, то отправилась Радимира с дочкой моей, Дарёной, на Озеро потерянных душ – Младу выручать, душу её из плена спасать. Шумилка в зеркало из застывшей хмари выстрелила, вот осколок и отлетел.

– Все эти имена мне ни о чём не говорят. – Рамут сдавила пальцами виски, в которых стучала, шумела кровь. В глазах потемнело, силы разом вытекли куда-то в землю. – Но это я виновата... Это из-за меня...

Вина удавкой захлестнула горло, закогтила сердце, печально-нежный взгляд Радимиры встал перед глазами навьи. Это из-за неё, из-за её глупого, ненужного «нет» Радимира пустилась в какое-то опасное дело, где её настиг смертоносный осколок. И что самое горькое, случилось это после окончания войны.

– В чём может быть твоя вина, голубушка? Не возводи на себя напраслины, не казнись попусту. – Ждана прохладными пальцами погладила Рамут по щекам, и что-то материнское, проникновенно-нежное было в этом движении. – Ступай лучше со мной скорее, медлить нельзя! Каждое мгновение на счету.

Пробормотав растерянным дочкам: «Подождите меня, я скоро вернусь», – Рамут шагнула следом за Жданой в проход. Её нога ступила на благоухающую землю Тихой Рощи, пронизанной косым золотом вечернего солнца; лучи его мягко сияли на седых волосах княгини Лесияры и окутывали рыжеватым ореолом длинные пряди стройной служительницы Лалады. А у могучей сосны стояла Радимира, привязанная к стволу простынями: видно, уже не могла она сама держаться на ногах. К её плечу прильнула кареглазая девушка, чертами лица напоминавшая Ждану – наверно, это и была Дарёна. Такими же янтарно-влажными были её очи, смотревшие на женщину-кошку с болью и чистым, искренним состраданием. Как мать оплакивала на полянке Севергу-сосну, так дочь страдала душой о Радимире – похожие как две капли воды, и даже не столько лицами, сколько сердцами.

– Пусти-ка, – сказала Рамут, мягко отодвинув в её сторону.

Тень тихорощенского покоя уже смежила веки Радимиры, оплела её ресницы зеленоватым, похожим на мох, пушком. Неужели родному лицу суждено стать древесным ликом, исполненным величавой отрешённости, а любимым рукам – ветвями, устремлёнными к белогорскому небу? Нет, не бывать этому! Рамут вытряхнула самоцвет на ладонь. Если сила двух богинь слилась воедино в любящем сердце, то ему подвластно всё – даже смерть подвинется в сторонку...

Вспышка ослепила её на миг, а когда зрение вернулось, вокруг раскинулась чудесная горная местность. Прохладный купол чистого неба сиял недосягаемой синевой, сверкали шапки вершин, а к ногам ласкался цветочный ковёр... «Белые горы», – стукнуло сердце Рамут.

По краю пропасти брела Радимира, прижимая к себе охапку цветов. Кому они предназначались – навье или той ушедшей возлюбленной? Рамут сейчас было всё равно, лишь бы сероглазая женщина-кошка жила, лишь бы её сердце билось и дальше.

– Что ты делаешь здесь, навья? – Голос Радимиры отдался прохладным горным эхом, прозвучав немного отчуждённо и с удивлением. Ещё бы – Рамут шагнула за грань, где обычная жизнь перетекает в вечную.

– А что делаешь тут ты, кошка? – Рамут протянула руку, подзывая родную душу поближе, чтоб поймать в объятия и вернуть на землю. – Не рановато ли ты вступила на тропу смерти?

– Смерти нет, навья.

Радимира приблизилась, и Рамут обхватила её запястья. «Попалась, – подумала она с внутренней, сердечной улыбкой. – Теперь уж не ускользнёшь...» А женщина-кошка, с далёкой, неземной серьёзностью глядя на неё поверх цветов, проронила:

– Смерти нет, есть лишь светлый покой в Лаладином чертоге. Моему сердцу остались несколько последних ударов, оно больше не может гнать кровь по жилам и поддерживать моё тело живым.

Рамут поиграла на ладони светлым и росисто-чистым камнем.

– Это – моё сердце. Возьми его взамен твоего, умирающего.

– Разве это не сердце твоей матери? – Серые глаза смотрели удивлённо.

– Нет, это моё. – И Рамут вложила самоцвет в грудь женщины-кошки.

Он вошёл внутрь легко, будто рёбра Радимиры были сотканы из воздуха. Та вздрогнула, и её зрачки вспыхнули острыми лучиками, которые, вылетев, растворились в горном просторе.

– Теперь моё сердце – в твоей груди, кошка, – усмехнулась Рамут. – И хочешь ты того или нет, тебе придётся с ним жить.

Детский смех прозвенел крошечным озорным колокольчиком, прокатился солнечным зайчиком по снежным склонам. Утопая ножками в цветочном покрывале, на них смотрела маленькая девочка с вьющейся копной вороных волос, а в серых глазах у неё мерцали золотые ободки. Радимира уставилась на малышку в немом потрясении, а потом перевела ошеломлённый взор на навью.

– Ты... Рамут, так ты...

Тихорощенское солнце медовым питьём струилось меж стволами, а привязанная простынями к сосне женщина-кошка рвалась, пытаясь освободиться от пут. Не пришлось тащить её на землю, она сама захотела назад, а главное, у неё теперь были и силы, и причина жить. Устало улыбнувшись, Рамут выскользнула из набиравших крепость объятий и шагнула в проход.

...И попала в своё видение, которое многократно манило её белогорской мечтой. Вокруг колыхалось море белых цветов с жёлтыми серединками – пупавок... Солнце с мягким вечерним теплом обнимало Рамут за плечи, а горные вершины сияли чистой белизной. Она просто стояла и тихонько дышала, боясь спугнуть это долгожданное, выстраданное чудо.

– Рамут! – ворвался в луговой покой взволнованный, сильный голос.

Руки женщины-кошки крепко обхватили навью, а губы защекотали лицо.

– Лада... Ладушка моя, радость моя, волшебница моя синеокая, – отрывисто выдыхала Радимира. – Голубка, горлинка моя... Судьба моя...

Рамут жмурилась под градом поцелуев.

– Ну вот, другое дело, – усмехнулась она. – А то всё – «навья», «навья»...

Радимира счастливо засмеялась, сверкнув белыми клыками, а потом смолкла с нежным хмелем во взгляде. Её ладонь легла Рамут на живот.

– Лада, что ж ты ничего не сказала про дитя? Ежели б я знала, ты б у меня сразу под венец Лаладиного света пошла – без всяких разговоров!

– Крута ты на расправу, – хмыкнула Рамут, но насмешливость эта была напускной, шутливой: сердце мурлыкало от тёплой радости. – И моего мнения не спросила бы?

– Не следовало тебя отпускать ни на день, ни на миг... – Объятия Радимиры стали крепче, губы грели дыханием лоб и брови Рамут.

Лёгкая тень скользнула по их головам, и они подняли взгляды к небу: над ними парила птица. Зверь Рамут вздрогнул, дыша сомнением и болью, а птица опустилась на руку Радимиры – белая, как вершины гор, голубка. С задумчивой улыбкой женщина-кошка несколько мгновений бережно держала её, грея ладонями, а потом подкинула в небо. Птица, забив полными солнечного света крыльями, вспорхнула и помчалась на закат.

– Лети, – сказала ей вслед Радимира. – Отпускаю тебя, несбывшаяся моя.

А Рамут не могла оторвать полный тёплых слёз взгляд от полупрозрачной, сияющей голубоглазой фигуры, стоявшей неподалёку среди цветов. С её уст был готов сорваться горестный оклик, но Добродан с улыбкой приложил палец к губам.

«Проклятие чёрной кувшинки сбылось, но теперь я свободен, – прозвучало в голове Рамут. – Благодаря тебе, мой светлый воин. Ты победила, выиграла обречённую битву».

Его пальцы ласкали золотую нить, которая тянулась от его сердца к груди Рамут. Та самая, по которой она отправляла ему, заключённому в темницу души Вука, силы.

«Теперь свободна и ты», – и с этими словами Добродан мягко оборвал нить, и она поползла по цветам, скручиваясь, а спустя несколько мгновений растаяла. Согрев Рамут напоследок ласковым взглядом, Добродан развернулся и заскользил по цветам вдаль, пока солнечные лучи не поглотили его полностью.

– Ладушка, целительница моя прекрасная, ну что же ты плачешь? – Поцелуй защекотал ухо Рамут, женщина-кошка прильнула сзади и обняла.

– Я видела всё это много раз. – Рамут обводила вечернее море цветов затуманенным влажной пеленой взглядом, и капельки ползли ей на губы, делая улыбку солоноватой. – В мечтах и снах. Меня обнимали любящие руки, а на ухо звучали ласковые слова, но я не понимала языка. Теперь понимаю...

И она добавила последний штрих – раскинула руки в стороны, подставляя всю себя ласке солнечного света, а ветер доносил до неё терпковато-травяной запах пупавок.

*

Маленькая Лада спала на руках у Радимиры, сидевшей на крылечке домика на полянке. Женщина-кошка, принаряженная в расшитый золотом чёрный кафтан с алым кушаком, с нежностью в серых глазах смотрела в личико дочки, а Рамут, прислонившись плечом к стволу сосны и глядя в светлое вечернее небо, мечтала о пьянящем дыме. Увы, на время кормления ребёнка любимую трубку пришлось спрятать в ларчик вместе с кисетом. Из семян под белогорским солнцем вырос отличный бакко; Рамут высушила и измельчила листья, но пока не пробовала свежий урожай, отложив мешочек до поры. Они с Радимирой кормили Ладу по очереди; малышка родилась не с заострёнными, как у оборотней, ушками, а с круглыми, но в её человеческом сердце соединялись два мира – Навь и Явь, и две богини, Маруша и Лалада, были правой и левой рукой.

Рамут вспоминала, как она боялась отдать сердце-самоцвет на огранку: ей было страшно расстаться с ним даже на миг, а пришлось жить без него две седмицы.

– Ладушка, не бойся, – успокаивала Радимира, бережно и уважительно держа камень в руках. – С сердцем твоей матушки ничего плохого не случится, Искра знает своё дело. Она – лучшая мастерица. Зато тебе больше не придётся носить самоцвет в мешочке, он получит достойную оправу.

Спустя означенный срок женщина-кошка вручила Рамут преображённый камень на цепочке, огранённый в виде сердечка и оправленный в белое золото. Надев его навье на шею, она поцеловала её в лоб и в губы.

– Ну вот, а ты волновалась. Смотри, как хорошо вышло!

Рамут, воссоединившись с драгоценным сердцем матушки, ощутила солёную дымку слёз. Она прижимала кулон к груди обеими ладонями, а Радимира, смеясь, вытирала пальцами мокрые дорожки с её щёк.

– Ну, ну, ладушка...

Сердце-самоцвет, побывав в руках мастерицы золотых дел, не перестало биться, излучать свет и тепло. Оно было живо и откликалось на зов Рамут ласковым стуком.

– У меня есть для тебя ещё кое-что, – молвила Радимира, и её лицо посерьёзнело, став торжественным.

На её ладони мерцал перстень – тот самый, с сапфиром или, как этот камень здесь называли, синим яхонтом.

– Я снова спрашиваю тебя, милая: ты станешь моей женой?

Перстень скользнул на палец Рамут. Бросив взгляд на сосну, навья вздрогнула: ей померещилась на устах древесного лика чуть заметная улыбка. А Радимира, повернув её лицо к себе, молвила:

– Дай же ответ, горлинка... Да или нет?

– Ты знаешь мой ответ. – Голос Рамут дрогнул, и она зарылась лицом в расшитый кафтан женщины-кошки.

– И всё-таки? – Руки Радимиры обнимали крепко – не вырваться, но Рамут и не хотелось размыкать эти объятия.

– Да, – шепнула навья, касаясь щекой щеки своей возлюбленной.

Подбежали Драгона с Минушью, и Радимира подхватила обеих девочек на руки.

– Ну вот, колечко там, где и должно быть – на пальце у вашей матушки, – подмигнула она Драгоне.

После свадьбы Рамут с дочками переселились в Шелугу – в покои начальницы крепости, но полянку с одинокой сосной навещать не переставали. Домик всегда был готов принять их: в поленнице не переводились дрова, а в лампах не кончалось масло. Лада появилась на свет в первый день весны именно там, и с первым криком новорождённой у подножия сосны начали вылезать зелёные ростки. Когда сияющая от счастья Радимира взяла дочку на руки, подснежники подняли белые головки уже по всей полянке. Лесной ветерок дышал влажным, пронзительно-зовущим, чуть тревожным весенним духом.

Сейчас Рамут и Радимира ждали гостей. Драгона и Минушь весело носились между деревьями, играя в догонялки, но когда из прохода показалась Ждана, навья призвала дочек к порядку, и те чинно встали рядом с ней. Ждана явилась не одна: следом за нею на полянку шагнули её с Доброданом дети – Дарёна и Радятко с Малом. Ярослав, рождённый от другого отца, тоже пришёл с ними.

– Это ваши сестрицы, – сказала Ждана своим детям и протянула руку к Драгоне и Минуши, чтоб те подошли.

Справа от неё стояли люди, а слева – оборотни, но в их жилах текла родная кровь.

– Как и Северга, Добродан умудрился соединить Навь и Явь, – молвила Ждана, привлекая к себе в объятия обе части этой семьи. – Оба они стали мостиками между двумя мирами.

– А как это получилось у них, матушка? – спросил Радятко.

– А это нам расскажет Рамут, – улыбнулась Ждана. – Ей есть что поведать.

– Это долгий и грустный рассказ... – Рамут переглянулась с супругой, а та ободрила её ласковым взглядом; проснувшаяся Лада пискнула и захныкала, но мурлыканье родительницы быстро убаюкало её.

– А мы никуда и не спешим, – сказала Ждана с янтарным теплом в глазах.

– Ну, тогда лучше присядем у огня. – И Рамут распахнула дверь дома, где потрескивало печное пламя. – А то вечереет уж... Зябко становится.

Сосна стояла, одетая вечерней синевой, и свет окон лежал на её коре золотистым пятном. А над полянкой плыл крылатый, сильный голос Дарёны:

Твоя боль – это больше, чем боль,
А любовь твоя больше любви.
Сохнут слёзы, и горькая соль
Молчаливо вскипает в крови.

Твой рассвет – это тысячи зорь,
А закат – как костёр до небес,
Седина стала шапками гор,
Тьмой плаща накрывается лес.

Твоя жизнь – это больше, чем путь:
Не измерить и тысячей лет,
Не свернуть, хоть и горя хлебнуть.
Ну, а смерть... А её просто нет.

Глубже бездны и крепче кремня
Твои корни мне в сердце вросли...
Дольше вечности, жарче огня,
Выше неба и шире земли.



Время написания: ноябрь 2015 – сентябрь 2016 гг

@темы: Трилогия "Дочери Лалады", Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 2, Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем

URL
Комментарии
2016-09-30 в 14:26 

Enya_01
Здравствуйте, Алана! Спасибо Вам за удивительную, волнующую книгу о Северге и Рамут. Эмоций зашкаливают! И таки да на слезу пробивает. Не хочется расставаться с этими героями и надеюсь в следующих Ваших книгах, хоть вскользь о них будет упоминаться. С уважением, к Вашему огромному таланту и поклон Музе. :)

2016-09-30 в 14:32 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Enya_01, здравия) Спасибо большое за отклик)

таки да на слезу пробивает
Ещё как... Автор за весь процесс написания книги и сам наплакал, наверно, уже озеро))

Не хочется расставаться с этими героями и надеюсь в следующих Ваших книгах, хоть вскользь о них будет упоминаться.
Посмотрим) Может, что-нибудь и придумаем)

URL
2016-10-01 в 02:19 

lost_world
Привет))
Есть такие работы, после прочтения которых в голове наступает тишина. Хочется прислушаться к ней, как она звучит, когда буря эмоций стихла. Эта книга - одна из таких. читать дальше

2016-10-01 в 09:40 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Приветище, Ксю! Спасибо, моя хорошая, автору и Музе невыразимо приятно!)
Умеешь ты найти правильные и мудрые слова)

А тем временем дневничок растёт) В коробочке с заявками появляются галочки возле имен, а чтоб посмотреть новое на странице, нужно порядочно прокрутить бегунок)
Ага, галочки ставим)) Надо ведь отмечать, как продвигается работа)

Муррррк :3

URL
2016-10-01 в 11:43 

lost_world
мрррр))

2016-10-01 в 16:34 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
Привет!)

Вот и окончена история Северги и Рамут и вроде как немного жаль, потому что уже сроднилась с героями. Но ведь совсем необязательно, что конец это конец. Конец - это начало чего-либо нового и вот это здорово!))
Спасибо за встречу Дарёны и братьев с сёстрами. Замечательно, что у Рамут появилась целая семья в лице Радимиры и Жданы с материнской, но ненавязчивой заботой. И всех остальных. Как говориться, если у тебя забирают что-нибудь, то ты непременно получишь что-то взамен.))
И наконец просто поздравляю с завершением такого огромного труда! Здоровья тебе и вдохновения))


2016-10-01 в 17:52 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Os.Kemen, привет, Ань) Спасибище за отзыв, поздравление и пожелания)) Работа и вправду вышла большая... Сначала думала, что напишу что-то вроде рассказа, повести, а вышла целая книжища))
Сроднилась с героями и я, они все живут в моей душе. Вот веришь - скучаю по ним, как по живым людям порой))

URL
2016-10-01 в 18:12 

Mademoiselle_Liliya
Эта история - насквозь живая. И все, кто участвует в ней - тоже живые: не поворачивается язык назвать их просто персонажами. Каждый словно показан в нескольких проекциях, и оттого чувствуешь вместе с ним и боль, и радость... А ещё герои (это название подходит им больше, чем "персонажи") вызывают восхищение. И Северга, способная к настоящей любви - больше, чем кто-либо на свете. И Темань, кажущаяся поначалу капризной и поверхностной - сильная и талантливая личность, не побоявшаяся бросить вызов тоталитаризму. И конечно же, Рамут - наиболее светлая героиня этой книги.
Это просто волшебно.

2016-10-01 в 18:12 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
Сначала думала, что напишу что-то вроде рассказа, повести, а вышла целая книжища))

Ну автор предполагает, а у Музы, видимо, своё мнение на этот счёт)) Чему я рада.)

Вот веришь - скучаю по ним, как по живым людям порой))

Очень даже охотно))

2016-10-01 в 18:20 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Mademoiselle_Liliya, сердечно приветствую)

Эта история - насквозь живая. И все, кто участвует в ней - тоже живые: не поворачивается язык назвать их просто персонажами.
Как я выше отвечала Ане, у меня периодически возникает такое чувство, будто герои действительно живые, настоящие, реально существующие, а не выдуманные мной. Люблю их всех очень) Если у читателя возникает такое же ощущение - это здорово. Значит, кое-что автор всё-таки умеет) Могёт)))
Спасибо огромное за отзыв, очень приятно) Рада, что книга пришлась по нраву)

URL
2016-10-01 в 18:24 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Ну автор предполагает, а у Музы, видимо, своё мнение на этот счёт))
Муза - она такая)) Щедрая душа у неё)) Если отсыпет вдохновения, то не ложечку, а грузовик)))

URL
2016-10-01 в 18:32 

Os.Kemen
не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо. (с)
:laugh:

2016-10-03 в 16:34 

wegas
Если у читателя возникает такое же ощущение - это здорово. Значит, кое-что автор всё-таки умеет) Могёт)))
Ещё как могёт!) Каждая строчка текста, каждый эпизод событий..слова и мысли героев...все цепляет за душу и переживается как что-то личное...
Не устану повторять СПАСИБО автору за эту историю, за эту на столько уже не сказочную сказку!)
Лёня, спасибо за этот подарок читателям!!!:red:

2016-10-03 в 16:39 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Ещё как могёт!)
:laugh: Спасибо, Вег. Автору приятно и радостно это сознавать)) И вместе с тем, с каждой новой историей это не мешает ему испытывать лёгкую растерянность: а получится ли в этот раз?.. Такова уж вечно сомневающаяся творческая натура))
Мурк :3

URL
2016-10-03 в 16:43 

wegas
Думаю, что такая вот растерянность и сомнения это тоже своего рода инструменты автора, помогающие так сказать.."отсекать все лишне"..)
А вот у меня, как у одного из преданных читателей, уже почти 4 года как нет никаких сомнений, на счет того, что все получится!))

2016-10-03 в 16:46 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Спасибо тебе за преданность и веру в автора)) Это очень, очень поддерживает)

URL
2016-10-03 в 16:58 

wegas
Мррррр))

2016-10-08 в 22:39 

Lesena-chan
Живи, как чувствуешь, чувствуй, как живешь
Здравствуйте еще раз, Алана!
Только-только закончила прочтение и первое же слово, возникшее в голове "прекрасно!".
Северга меня впечатлила, точнее, ее путь. Долгий, мучительный, кровавый. Из чудовища и головореза Северга стала истинным сокровищем, обрела свет, стала помогать, а не уничтожать. Истинный свет приходит через боль - и она самое яркое подтверждение. Сколько боли и страданий они принесла, столько же потом света отдала в виде камня-самоцвета.
Да, глазами навьи события из первой книги выглядят не так ужасно. Она делала что считала нужным и правильным. А правда у каждого своя...
За Темань рада, но не легла к ней душа в итоге. Безусловно, я за нее переживала, особенно, когда в их истории с Леглит (надеюсь, имя правильно написала) была поставлена точка. Я думала, она останется с ней... Темань - личность духовно сложная и морально не такая сильная, как те же Северга и Рамут. У нее своя судьба, которая, наверно, должна была проходить совсем в другой стороне от судьбы Северги, но вот, пересеклась. В итоге, Темань очень изменилась, прям на 180 градусов. Но стоила ли сила, что появилась в ней, этой боли? Очень точно саму себя спросила Бенеда: счастлива ли Темань? Очень хочется надеяться, что да.
А Рамут - это просто Свет)) Тот самый, который не дал Северге окончательно стать мраком. Именно благодаря дочери сердце Северги стало больше, чем просто камнем. Только ради Рамут она сражалась, побеждала, возвращалась и снова уходила сражаться. И Рамут не навья) Точнее, навья-то она по происхождению, но по внутреннему содержанию больше похожа на белорских дев. Хотя характер матери, да)) Он придает ей эдакую перчинку)

Интересно, как давно "ДЛ" перестали быть просто сказкой, а стали чем большим, самой жизнью? С каждым новым творением мы видим новые судьбы, они доверчиво раскрываются перед нами, позволяя окунуться в этот мир. Кажется, Алана, вы просто описываете то, что произошло когда-то давно-давно, или где-то там, за границей нашего воображения. И за это безмерное спасибо Вам и вашей Музе!

2016-10-09 в 07:54 

alanaenoch
Тараканы заводятся в голове, когда там много свободного места
Lesena-chan, и вам здравствовать желаю))
Спасибо огромное, что поделились впечатлениями от книги. После завершения работы над текстом они очень важны для автора как некая моральная награда за проделанный труд)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная