alanaenoch
Никто не может обидеть тебя, пока ты не позволишь (с)
Привет, друзья мои) Летние дела-заботы изрядно тормознули творчество, но мы с Музой работаем, пусть и в чуть более неспешном темпе) Представляем вашему вниманию новый рассказ. Импульсом к его появлению стал один странный сон, но в процессе затяжного рождения текста эта идея в итоге оказалась лишней и была исключена. Рассказ завершён и выложен полностью. Итак...
Аннотация:
Они сошлись: крепкий чай и кофе в турке; солнце, нарисованное тональным кремом, и чёрно-белый комикс о брюнетке; фотоаппарат и карандаш в нервных пальцах. У обеих в жизненном багаже – своя история и своя боль. Борьба за жизнь одарённой девочки – юной певицы с ограниченными возможностями тела, но неограниченной силой духа – стала их общим делом.

Очередная новелла из серии «Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем», к нашему с Музой стыду, всё ещё в работе)) В процесс её написания вклинился этот рассказ, который и сам многократно «зависал».


~1~



Я вижу твои губы


Что могло быть прекраснее горячей терпкости крепко заваренного чая? Эта ни с чем не сравнимая, бархатистая, темпераментная нотка во вкусе, благородный аромат и глубокий, насыщенный цвет... Грея о кружку озябшие ладони, Лия смотрела, как Катюшка играет со своими новыми знакомыми – двумя девочками, мамы которых сидели на соседней скамейке. Обе родительницы были поглощены «зависанием» в смартфонах и только изредка бросали на своих чад контролирующий взгляд. Иногда с их стороны слышалось что-то вроде:

– Наташа, не убегай далеко!

– Лена, голубя трогать не надо, он грязный!

Конечно, чай из термоса не мог сравниться со свежезаваренным, но и в нём было достаточно тепла и уюта, чтобы согреться в этот солнечный, но прохладный майский день. Нежная, клейко-зелёная тополиная листва лоснилась, будто лаком покрытая; Катюшка любознательно спросила: «Мама, а почему листики блестят?» «Потому что они новые», – объяснила ей Лия. Щедро поделившись с Наташей и Леной своим набором цветных мелков, маленькая почемучка рисовала завитушки на асфальте и уже совсем забыла о своём вопросе. А Лие это почему-то втемяшилось в голову, и она никак не могла перестать думать об этих новеньких, свежих, пахнущих щемящей весенней тревогой листиках.

Эти мысли порхали лёгкими пташками, звали куда-то в шелестящую тополиную даль, но действительность ржавой цепью приковала её к земле. Работа, зарплата, коммунальные услуги, продукты, плата за детский сад, отчёты, цифры. Жить. Выживать. Поднимать ребёнка. От всего этого брови застывали с вечной хмурой складочкой между ними, скулы сурово заострились, а челюсти были постоянно стиснуты в напряжении. Боль в плечах и шее становилась неотступной спутницей, привычной и обычной, как этот глухой, суетливый шум транспорта. Город-муравейник, в котором никому нет дела до других, где каждый уткнулся в свой смартфон и видит мир через маленький световой прямоугольник... Или думает, что видит.

У Лии, конечно, тоже был смартфон, но сейчас он лежал на дне сумочки. Вместо него она достала блокнот и карандаш; линии зашуршали, ложась на страницу. Тополь, скамейка, играющие дети. Лию это успокаивало. Рисование и горячий чай – вот два обезболивающих, на время снимавших это мучительное напряжение в шее. Сейчас она «принимала» сразу оба средства, а ветер шевелил длинные тёмные пряди её распущенных волос. Ясный весенний день улыбался, но не снимал груза забот с хрупких, усталых плеч.

– Мама, я кушать хочу! Можно мне бутербродик?

Это Катюшка прильнула к коленям, заглядывая в глаза – уменьшенная копия Лии, только без хмурой складочки между бровями, беззаботная и весёлая. Лия зашуршала пакетом, а дочка, щедрая душа, пригласила своих подружек – пришлось угощать и их чаем с бутербродами. А мамаши девочек даже не удосужились оторваться от виртуальной реальности: их пальцы проворно орудовали, прокручивая что-то на экранах. Их внимание было там, внутри; улыбки предназначались котикам, а поставить «лайк» фотографиям еды стало чуть ли не более социально значимым действием, чем нанести визит друзьям.

Вон и та рыжая девушка с ноутбуком на коленях тоже «жила» в глобальной сети. Она ещё и отгородилась от действительности наушниками и увлечённо печатала: пальцы так и порхали по клавиатуре. Лия сама не заметила, как начала рисовать её. Золотистая короткая шапочка волос, свободные джинсы, кеды, массивные спортивные часы на тонком запястье, а глаза – цвета чайной заварки, янтарно-тёплые. Янтарный электрический разряд.

Она слишком загляделась на рыжую девушку: та, оторвав взгляд от монитора, вскинула глаза на Лию. И снова будто электрический разряд – прямо в сердце. Оно затрепыхалось, захромало, переходя с галопа на иноходь и обратно.

Спокойно... Дышать, дышать медленно, раз, два, три – вдох... Четыре, пять, шесть – выдох. Новые листья обнимали свежестью весеннего глянца, чай горчил в горле, терпкое благородство кареглазого темперамента уносило в рыцарские времена. Карандаш перечёркивал этот бред, и следом за дыханием Лия выплывала на поверхность реальности – майской действительности с жёлто-розовыми меловыми завитушками на асфальте, в мир работы, усталости, ответственности и кибер-одиночества социальных сетей.

Асфальт льнул к ногам, полз серой плоскостью под шагами. Катюшкина тёплая ручка – в руке Лии, майское небо – обрывками белой облачной ваты над головой.

– Мама, а почему колбаса докторская? Её доктора едят? А из чего делают мелки? А куда попадает вода из раковины?

Впору было достать смартфон и задать вопрос: «О'кей, Гугл, почему колбаса докторская?»

*

Слишком много потерь обрушилось на неё в сравнительно небольшой промежуток времени. Отец Катюшки, Олег, погиб ещё до рождения дочки; они с Лией не успели оформить законный брак. Запутанная там была история, мучительная, с расставаниями и воссоединениями. Олег стал попыткой Лии быть «как все»; своё прошлое она от него скрывала, но оно всё-таки вышло наружу. Олег сгоряча назвал Лию «извращенкой», и они расстались. А через пару недель после разрыва тест показал две полоски. Лия не стала сообщать Олегу о ребёнке, но он узнал сам – от общих знакомых, когда под просторной одеждой у Лии уже красноречиво проступал животик. Олег пришёл с цветами, попросил прощения за грубые слова и сделал Лие предложение.

«Не знаю, какая бы у нас получилась семья, если бы ты выжил в той аварии, Олежек. Ты очень, очень хороший... Вспыльчивый и упрямый иногда, но честный и порядочный. Я знаю, ты любил меня. И Катюшку бы тоже любил, будь ты жив. В тебе было очень много любви... А вот во мне её не хватило, хоть я и пыталась...» – Ладонь Лии скользнула по надписи на памятнике. Поправив чёрный платок, она медленно выпрямилась и вышла из могильной ограды. На аллее её ждала мама с коляской, в которой мирно спала её внучка – Катюшка.

Они с Олегом учились в одном классе. Хороший парень, на которого можно положиться, лучший друг, который не подведёт – это всё о нём, безусловно. Лучше бы он только другом и оставался. После школы их пути разошлись, а снова увиделись они на встрече одноклассников спустя десять лет. Он совсем не изменился: был всё тот же добрый, открытый, энергичный парень, весёлый, с голубыми сияющими глазами и улыбкой с ямочками – одним словом, положительный со всех сторон... Яркий, заметный, мужественно-красивый, с тёплым, глубоким голосом и лучистым обаянием. Даже странно, что ни одна дамская ручка до сих пор не завела это редкое сокровище в загс. По его шутливым словам, попытки были, но он не поддался.

– Роскошный мужик Гордеев, просто исключительный, – говорили между собой одноклассницы в курительной комнате ресторана – подвыпившие и расслабленно-развязные. Задумчиво щурясь сквозь пелену табачного дыма, они сожалели, что не подцепили его ещё в школе. И от их слегка затуманенных хмелем, но не потерявших женской проницательности взглядов не укрылось, какими глазами Олег смотрел на Лию.

– Слушай, Никифорова, он же ещё класса с девятого по тебе сохнет. Эм-м... Ты же ещё Никифорова, да?

Лия натянуто улыбнулась и подтвердила, что в её паспорте по-прежнему стояла девичья фамилия. Языки подогретых выпитым девчонок развязались, и они охотно рассказывали подробности своей личной жизни, а она не могла быть столь же откровенной. Пробормотав что-то уклончивое, она поспешила покинуть курилку.

Результатом поисков Той Самой и Единственной стало не счастье, а опыт, состоявший из болезненных шишек, ноющих ран на разных стадиях заживления и изрядной порции усталого пессимизма. Тёмная, беспросветная, депрессивная полоса тянулась и тянулась, как бесконечная трасса; в отношениях с родителями настало отчуждение, они не поддержали и не приняли, считали это блажью. Мама мечтала о внуках. Её мечта в итоге сбылась, пусть и не совсем так, как хотелось бы.

Лучше бы Олег оставался другом... Надёжный, светлый, тёплый, сильный – перечислять все его прекрасные качества можно было бы бесконечно. Он умел развеселить, умел поддержать просто своей улыбкой, присутствием, звуком голоса. Мог бросить всё и приехать среди ночи.

«Ты заслуживал лучшего, Олежа. Заслуживал женщину, которая по-настоящему полюбила бы тебя». Горькое эхо реяло над осенними берёзами, светлыми и грустными стражами кладбищенского покоя. Что теперь толку сожалеть?..

Мамина мечта о внуках сбылась. Катюшка спала в коляске, а мама улыбалась. Они с Лией шагали по мокрой аллее среди могил – обе в чёрных платках. Фигура матери становилась прозрачнее, превращаясь в призрака, а потом совсем растаяла. Домой Лия вернулась одна – вернее, вдвоём с дочкой.

Тёмным снежным утром во дворе дома остановилась отцовская машина. Лия уже спешила по лестнице вниз, прижимая к себе Катюшку в зимнем конверте с рукавами – смешном и милом, с круглыми звериными ушками на капюшончике. Совсем игрушечная, как плюшевый медвежонок – с тем лишь отличием, что игрушки молчаливы, а свёрток на руках у Лии пищал и хныкал.

– Спасибо, пап, – сказала Лия, садясь в машину.

– Да о чём речь... Не стоять же вам на остановке в минус тридцать.

Из детской поликлиники Лия шагнула с Катюшкой в мягкую, густую и влажную метель. Фигура отца, открывшего для неё дверь больницы, тоже стала призрачной и растаяла, пока они спускались с занесённого снегом крыльца. Лия села с ребёнком не в машину, а в маршрутку.

У кладбища пышно цвела сирень, и Катюшка запрыгала под душистым пологом, протягивая к нежно-лиловым гроздьям ручки. Лия отломила три веточки – по количеству могил.

– На, держи, – сказала она, вручая их дочке. – Подаришь по одной папе, бабушке и дедушке.

*

Майский день тонул в пышной яблонево-сиреневой пене. Перекатавшись на всех каруселях до дурноты, Катюшка потянула Лию в детский городок – на полосу препятствий. Пока она там лазала, как маленькая неугомонная обезьянка, Лия снова грела вечно зябнущие руки чаем из термоса. Тяжёлое время прошло, как страшный сон, но отголоски всё ещё порой холодили сердце. Выжить в одиночку, выстоять, не расклеиться... Та ещё задачка – с кучей неизвестных. Лия не могла позволить себе роскошь не работать: на пособие не очень-то проживёшь. Но с кем оставить ребёнка? На похоронах отца к ней подошла тётя Маша – то ли двоюродная, то ли троюродная его сестра. Невысокая, коренастая, улыбчивая, ласково-вкрадчивая – Лиса Патрикеевна, только что без рыжего хвоста. Не то чтобы совсем уж корыстная и не сказать чтоб жадная, скорее – ушлая.

– Ничего, девонька, не горюй. Я на пенсии, могу и с деткой посидеть, пока ты на работе. Нахлебницей я тебе не буду, у меня своя пенсия.

Но у тёти Маши было условие: её сыну Вове требовалось жильё. И желательно – по-родственному, без арендной платы.

– Коммунальные он сам платить будет. Зарабатывает он немного, а съём квартиры – удовольствие дорогое нынче. Может, потом работу получше найдёт, и другие варианты с жильём появятся.

Увидев брательника Вову, Лия испугалась: ей лыбился здоровый амбал с типично криминальной внешностью. Но тётя Маша заверила, что её Вовочка совсем не преступный элемент, а спортсмен и очень даже работящий парень. И, конечно же, не пьёт.

Это сейчас Лия понимала, что следовало вежливо отказаться, но тогда она была растеряна до слёз – одна, с ребёнком на руках... Доброта, ласка и заботливая хозяйственность тёти Маши её подкупили, и она согласилась на её условие. Тётушка перебралась жить к ней, а Вовчик вселился в опустевшую квартиру её родителей. Зажили они славно: Лия работала, тётя Маша пекла восхитительные пирожки и присматривала за ребёнком, Вовчик вёл себя тихо-мирно и по коммунальным счетам платил добросовестно. Случалось, женщин иногда водил, но он был парень холостой – что называется, в активном поиске.

Тихое житьё-бытьё кончилось через полгода: случилась пьяная драка с поножовщиной. Вовчика арестовали, а Лия почти без чувств сползла по косяку, увидев заляпанную кровью комнату. На полу – огромная лужа, пятна на ковре, отпечатки окровавленных ладоней на мебели, брызги на стенах... Вот тебе и спортсмен. Вот тебе и «не пьёт».

Тётю Машу с инфарктом увезли в больницу, и неизвестно, как бы Лия выкрутилась, если бы соседка по лестничной площадке, тоже пенсионерка, за символическую плату не согласилась присматривать за Катюшкой.

Квартиру родителей после совершённого в ней убийства долго не удавалось сдать или продать, хоть она и располагалась в хорошем районе. Способствовали тому «добрые» соседи, которые были готовы выложить ту историю во всех подробностях любому потенциальному съёмщику или покупателю. Пришлось сбавить цену, и не слишком придирчивый к таким деталям покупатель всё-таки нашёлся. Отцовскую машину Лия оставила себе, а деньги от продажи квартиры положила на счёт.

Она была хорошим специалистом и неплохо зарабатывала, но её работа уже начала её тяготить. Всякий раз утром грудь наполняло безысходное и тяжёлое чувство, обнимавшее её, как холодная, тёмная толща воды: опять... Спасала лишь необходимость зарабатывать средства к существованию не только для себя, но и для Катюшки – единственный мотив, который ещё заставлял Лию держаться за эту работу и, стиснув зубы, идти туда снова, снова и снова... Пять дней в неделю, с девяти до девятнадцати, с обеденным перерывом с часу до двух. Белка, колесо, бегать. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Она разучилась радоваться. Совсем. Душа будто выгорела изнутри, и Лия жила на автопилоте, как некий механизм, робот, запрограммированный на выполнение набора функций. Маленький беспокойный огонёк внутри иногда вспыхивал тревогой: так не должно быть, это неправильно... Но как вырваться из этого порочного круга, Лия не знала.

Карандаш летал по линованной странице блокнота, из-под грифеля выходили штрихи, быстрые и небрежные, шероховатые, надломленные. Усталые. Карусель, тополя, фигурки людей. Киоск со сладкой ватой. Чего-то не хватало этому небу... Солнечного диска, быть может? Линованное небо молчало в ответ.

– Мама, мама, смотри!

Звонкий Катюшкин голосок ворвался в зыбкую пелену задумчивости, и Лия, вскинув взгляд, улыбнулась. Дочка не должна чувствовать эту пустоту, эту выжженность, мама должна быть её небом и солнцем, её миром, её каменной стеной. Лия искала внутри силы для улыбки и нашла – искорку тепла, маленькую и слабую, но ещё живую. Эта искорка умрёт в последнюю очередь.

Да, бумажному небу не хватало солнца, и Лия его нарисовала: схематичный круг и пара-тройка лучей. Белое солнце, ненастоящее и плоское... Цвет – вот чего ему недоставало. Рыжий, как волосы той девушки. Лия порылась в сумочке и нащупала в недрах тюбик тонального крема; повинуясь порыву, она собиралась использовать его не по прямому назначению. Нажатие – и горошинка крема застыла на кончике пальца. Пусть не рыжий, пусть телесного цвета, но – Бог с ним, оттенок неважен. Важен сам цвет, его наличие. Лия размазала круговыми движениями крем по солнечному диску на бумаге. Других красок у неё не было, но рисунок стал совсем иным. Кроны тополей отливали зеленью, шевелились и дышали, фигурки людей ожили и зашагали, а карусель закрутилась. Всего лишь капля крема – и такая метаморфоза.

– Возьмите.

Лия вздрогнула, будто солнце спрыгнуло с бумаги и зависло перед ней шаровой молнией, дыша жаром. Рыжая девушка протягивала ей какие-то разноцветные сухие брусочки, похожие на мелки, а ноутбук был уже убран в чехол и висел у неё на плече.

– Вашему рисунку не хватает цвета.

Карие глаза обдавали чайным теплом, дышали янтарным закатом. Лия взяла брусочки.

– Это что – пастель?

– Ага.

– Я не умею ей рисовать.

– Думаю, у вас получится.

– Хм... А вы всегда носите с собой набор?

Смех, искорки в чайной глубине глаз.

– Нет, завалялись на дне сумки.

Мягкие штрихи ложились на бумагу: зелёные, бежевые, голубые, жёлтые.

– По-моему, у меня получается детская мазня, – засмеялась Лия, возвращая девушке брусочки пастели.

– Да нет, всё хорошо. Надо только немножко сгладить... Смотрите!

Более уверенная рука положила на рисунок новые штрихи, слегка растушевала пальцем. Ветерок зашелестел страницами, перевернул их, вогнав Лию в краску: девушка увидела свой портрет.

– Знакомая личность, – сказала она с улыбкой.

* * *

– Ну наконец-то, Танюш... Кушать будешь? Я курицу запекла и блинчики твои сделала любимые, гречневые...

– Да какое кушать, ба... Поздно уж.

Чмокнув бабушку в морщинистую щёку, Татьяна оставила сумку в прихожей и сразу проскользнула в ванную – умыться. Юбилей затянулся до девяти вечера, а она была обязана оставаться до конца и снимать эти сытые и пьяненькие лица. Юбиляр с тремя подбородками и галстуком на животе почти параллельно полу, его супруга – дама-контрабас с таким же низким и властным голосом, как у этого инструмента. Завтра обрабатывать двести снимков.

Тинка не спала – читала в постели. Книга была слишком тяжёлой для её прозрачно-хрупких рук – огромный, как кирпич, том, и она поставила её нижним обрезом на одеяло. Свет бра озарял копну её золотых волос, собранных в небрежную косу. Тинка – это сокращённо от «Кристина».

Татьяна склонилась, накрыла тонкие косточки её запястий ладонями.

– Чего не спишь? Ты видела, сколько времени?

Улыбка Тинки прозвенела тихим колокольчиком (совсем как её имя):

– Я же сова, не засыпаю рано.

– Совёночек ты мой, – вздохнула Татьяна, пробегая пальцами по богатому шёлку золотистых прядей. – Как ты сегодня? Уколы все поставили?

– Ага. Норм.

Постель была приспособлена для искривлённой спины сестрёнки: прямо лежать та не могла и спала полусидя, поддерживаемая подушками. Диагноз её звучал грозно: спинальная амиотрофия Верднига-Гоффмана, его поставили ей в десять лет.

– У тебя всё хорошо? – Тоненькая рука невесомо легла на рукав Татьяны, большие прозрачно-голубые глаза смотрели с мягкой проницательностью усталого, искалеченного ангела. – У тебя лицо прямо измученное...

– Всё супер, Тинок. Просто работы было много. Все как обычно.

Татьяна всё-таки закинула в себя пару блинчиков со сметаной, прихлёбывая травяным чаем. Свой поздний ужин она ела, не отрываясь от компьютера. А у Тинки была радостная новость: они с бабушкой съездили на прослушивание к педагогу по вокалу, и та согласилась заниматься с Тинкой.

– Представляешь, я арию Царицы Ночи ей спела... Ну, какая из меня Царица? – Сухонькая, измождённая ладошка сестрёнки сделала «фейспалм», прикрывая смущённую улыбку. – Но мне ж хотелось блеснуть!.. Впечатление произвести.

Тинка бредила оперой. Одному Богу было известно, чего ей стоило извлекать из своей впалой груди ангельские звуки – чистейшее, райское, хрустальное, летящее колоратурное сопрано. Ей было тяжело дышать, тяжело просто жить... Каждый день, каждая минута были борьбой. До сих пор она занималась сама, искала какие-то уроки вокала в интернете, поглощала специальную литературу и пела, пела, пела – до изнеможения, до потери дыхания. Она даже мужские арии исполняла по-своему, в только ей доступном божественном диапазоне – заоблачном, крылатом. Больше всего она любила арию Неморино – «Una furtiva lagrima». У соседей не хватало духу жаловаться. Да кто бы посмел заикнуться – потребовать, чтобы это чудо смолкло?

Операция на позвоночнике стоила дорого, им удалось собрать пока только четверть суммы. Татьяна работала с утра до вечера, откладывая понемногу; также сбором средств занимался детский благотворительный фонд. Тинка мечтала о консерватории... Когда-нибудь, когда ей сделают операцию, она обязательно поступит – так она говорила. Вся душа сияла сегодня в её глазищах: Любовь Васильевна согласилась с ней заниматься. Бесплатно!

– Золотая женщина, просто золотая, – сказала бабушка, смахивая слезинку. – Дай ей Бог здоровья!..

От возбуждения сестрёнка не могла уснуть до полтретьего ночи, а с ней и Татьяна – падающая замертво от усталости, но заражённая этой чистой, наивной радостью. Чтобы достойно предстать перед учительницей, Тинка с бабушкой даже сшили красивое белое платье; теперь оно висело на плечиках, а сестрёнка бросала на него лихорадочно-нежные взгляды, полные самых смелых надежд.

– Ну всё, совёнок, спать, – зевнула Татьяна, роняя голову на руки.

Воздушные пальцы ласково тронули её волосы.

– Ты ложись, если устала, Танюш. А я ещё немножко почитаю.

В четыре утра светильник над кроватью всё ещё горел, но книга лежала на одеяле, а голова Тинки покоилась на подушке. Татьяна тихонько положила книгу на тумбочку и щёлкнула выключателем. За окном светало, просыпались первые птицы.

В девять Татьяна, зевая с риском вывиха челюсти, варила кофе в турке, а бабушка суетилась у плиты – пекла творожные сырники.

– Слушай, а как вы ездить на уроки будете? – Татьяна сняла турку с огня, плеснула в чашку горячего молока. – Каждый раз такси заказывать?

– У нас специальное такси для колясочников появилось, ты не слышала? – Бабушка ловко перекинула партию сырников со сковородки на тарелку. – Вот и попробуем, что за услуга. Вроде бы недорого – я звонила, узнавала. Занятия дважды в неделю, так что, думаю, не такие уж и большие деньги выйдут... Главное, чтоб Тиночка училась. Она же живёт этим.

Школьную программу Тинка осваивала дома, ездить приходилось только на экзамены. Сестрёнка каждый раз волновалась до рвоты и обмороков, но сдавала всё благополучно; тройки у неё были только по алгебре, геометрии, физике и химии, все остальные предметы – на «хорошо» и «отлично». Она самостоятельно занималась итальянским, французским и немецким – основными языками европейской оперы; Татьяна работала целыми днями, но и у Тинки было насыщенное расписание. Утром – школьные предметы, после обеденного перерыва – пение (пока соседи на работе), вечером – языки, чтение музыкальной литературы. Едва ли в этом плотном графике находился хотя бы один свободный час. Иногда хрупкое здоровье подводило, но, едва почувствовав себя лучше, Тинка с удвоенным жаром принималась за свои занятия снова. Ни единой праздной минуты, ни единого пустого и ленивого дня. Тинка стремилась успеть как можно больше.

Тридцать-сорок лет при хорошем поддерживающем лечении – таков был прогноз врачей на её жизнь, но это – в самом благоприятном случае. Операция Тинке требовалась безотлагательно. Всё упиралось в деньги.

До одиннадцати Татьяна трудилась дома – обрабатывала снимки, прерываясь только на варку очередной чашки кофе, потом поехала в студию. Вчера она снимала юбилей, сегодня – свадьбу.

Ей удалось освободиться пораньше – в пять. Конечно, дома её ждал бабушкин вкусный ужин, но организм требовал сладкого, а кафе-кондитерская манила уютными столиками. Татьяна не устояла – перебила аппетит пирожным. Майский вечер шелестел тополиными песнями, в городском парке работали карусели. К горлу подступил тугой горький ком: она-то сама в детстве накрутилась вдоволь на всех аттракционах, а вот Тинке не покататься.

– Ты что-то рано! – удивилась и обрадовалась бабушка. – А у нас сегодня пирожки с картошкой и грибами...

– Я попозже, ба. – И Татьяна забралась в душ.

Освежённая, с влажными волосами, она заглянула к сестрёнке: та усердно занималась немецким, повторяя слова и предложения за диктором.

– Ладно, учись, не буду отвлекать... – Татьяна только подмигнула и отправила воздушный поцелуй, который Тинка поймала, не отрываясь от урока.

На рабочем столе лежала папка с комиксом. Сюжет застопорился, Татьяна ломала голову, как свести героинь вместе. У каждой – своя история, своя жизнь, но момент знакомства как-то не вырисовывался. Наверно, потому что Татьяна сама не очень-то умела знакомиться с женщинами. Нет, не из-за бабушки; бабушка всё знала и не осуждала, а Тинка и подавно. Внезапная немота и неуклюжесть накатывали, точно приступ болезни, и Татьяна не могла выдавить из себя пару связных слов. Да ещё и живот начинал ныть. В интернете, правда, было полегче вести беседу, она даже переписывалась с двумя девушками. С одной из собеседниц она даже встретилась в реале, но позорно провалилась на свидании. Воспоминания об этом фиаско до сих пор болезненно пульсировали, заставляя щёки и нутро гореть от стыда. Встречу со второй девушкой Татьяна оттягивала, как могла.

Нарисованные на бумаге комиксы она сканировала и выкладывала на сайте художников. Из-за большой загруженности на работе истории выходили не часто, на один сюжет она тратила от месяца до трёх. Рисовала урывками, иногда ночью.

Как же познакомиться с этой длинноволосой брюнеткой? Татьяна рассматривала героиню, кончики пальцев скользили по каштановым прядям рисованной красавицы, медлительно лаская и впитывая их шелковистое тепло... Она немела перед плодом собственного воображения, как перед живой женщиной, даже низ живота начал предательски поднывать.

...Откуда-то взялся парк аттракционов. Брюнетка садилась на колесо обозрения, а героиня Татьяны в последний момент заскакивала в соседнюю кабинку. Ну, покатаются они, а дальше? Нет, этак опять ничего не выйдет. Татьяна смяла листок.

И снова парк, брюнетка ест мороженое, оно тает и течёт по руке... А Татьяна (вернее, её рисованный «аватар») с глуповато-радостным и услужливым выражением лица протягивает ей салфетку. Ну что ж, очень мило с её стороны, но снова ни к чему не ведёт. Листок опять полетел в корзину.

Любовные сюжеты плохо ей удавались, свободнее Татьяна себя чувствовала в философии и юморе, иногда у неё вырывались мрачные истории в жанре нуар. Порой её фантазия порождала сказочных персонажей или нечто сюрреалистическое и малопонятное даже ей самой. А вот романтика и «любофф», увы, не покорялись.

В общем, вечер прошёл крайне неплодотворно, так ничего путного Татьяна и не придумала, сюжет не продвинулся ни на страницу. Бабушка с доброй сочувственной улыбкой подсунула тарелку с пирожками, чай и яблочное повидло:

– Танюш, ты кушай, не забывай. А то весь день бегаешь, бегаешь... В чём только душа держится?!

Массивные спортивные часы охватывали тонкое, жилистое запястье Татьяны, подчёркивая его хрупкость. Впрочем, истощение ей не грозило: одно то пирожное тянуло калорий на пятьсот, да ещё кофе со сливками и сахаром – на двести. Беспорядочное и редкое питание девушка частенько пыталась уравновесить вот такими сверх-калорийными перекусами, могла целый пакетик орехов за один присест сгрызть и «заполировать» его сухофруктами, но всё равно оставалась поджарой, как русская борзая. Потому что бабушкины сырники и пирожки зачастую оставались нетронутыми – ну, или чуть надкушенными. Татьяна вообще была плохим едоком, чувство голода у неё почти отсутствовало, и только нарастающая слабость сигнализировала ей о том, что пора подкрепиться.

– Спасибо, ба. Что б мы без тебя делали?..

– С голоду померли бы точно, – покачала головой бабушка.

Татьяна намазала повидло на пирожок с картошкой и грибами, чем нанесла удар бабушкиным понятиям о сочетаемости видов пищи.

– Ну, ты даёшь! – поразилась та. – Как так можно есть, не понимаю...

– Ба, фшё ошень фкушно, – пробормотала Татьяна с набитым ртом. – Шпашыбо ышо раж.

– Ну, хоть так поешь, – вздохнула бабушка, сдаваясь. – А то носишься, как веник с пропеллером, вся еда – на бегу... Разве так можно! Желудок себе смолоду испортишь только...

Тинка уже закончила свои уроки и что-то самозабвенно слушала в наушниках, прикрыв глаза. Её мохнатые ресницы трепетали, губы вздрагивали, а истаявшая, худая рука дирижировала в воздухе. Что там у неё звучало? Конечно, классика, что же ещё! Татьяна заглянула в монитор компьютера: Вивальди. Музыкальная память у сестрёнки была феноменальная, а жажда познаний в этой области – ненасытная.

Татьяна хотела удалиться на цыпочках, но Тинка заметила её и сдвинула наушники с одного уха. По её взгляду, постепенно приобретавшему осмысленное выражение, было видно, как она возвращается с небес на землю.

– Сегодня было первое занятие с Любовью Васильевной, – сообщила она.

– И как всё прошло? – Татьяна присела на корточки рядом с сестрёнкой.

– Здорово, – серьёзно, с жаркими огоньками во взгляде, ответила та. – Это совсем не то, что заниматься самой. У меня эмоции через край хлещут... Я могу расчувствоваться и зареветь. С этим надо бороться.

– А почему ты ревёшь? – Татьяна коснулась подбородком перекошенного плечика, ткнулась носом в щёку Тинки.

Та ответила только одним словом:

– Музыка...

Гораздо больше сказали её глаза, в которых и сейчас плавала влажная пелена.

По дороге в студию Татьяна присела на скамейку в парке: её вдруг накрыло беспросветное отчаяние. Душа выла волком. Дети катались на каруселях, майская суета порхала в воздухе на легкомысленных крылышках, но перед глазами Татьяны встала укрытая венками могила, а на памятнике – Тинкино личико...

Ноутбук – на колени, наушники – в уши. Пальцы забегали по клавиатуре.

«Привет... Прости, у меня настроение дурацкое, хочется выговориться. Я боюсь, что мы не успеем собрать деньги. Когда родители были живы, они чего только не делали... Чего только не было! Бесконечные больницы, обивание порогов. Бесплатную операцию не получилось выхлопотать. А потом отец устал. Ушёл к другой женщине – беспроблемной. Маму это предательство подкосило. Её не стало... А потом и отец умер. И сейчас вот я бьюсь... Но даже если я буду работать двадцать четыре часа в сутки, мне не заработать столько... Извини, ни к чему тебе мои проблемы...»

Щелчок клавиши – и недописанное сообщение отправилось в корзину. В самом деле, к чему подруге по переписке её заботы? Да и собирать деньги «всем миром» можно годами, а состояние здоровья сестрёнки требовало немедленных действий.

Среди парковой суеты субботнего дня Татьяна искала в интернете информацию о потребительских кредитах. И, контрастируя с прозаичностью этого поиска, в наушниках фоном звучал Тинкин божественный голос – запись «Una furtiva lagrima» в её исполнении. Любительский микрофон не передавал в полной мере всей его пронзительно-грустной (предсмертной?) красоты, но никакие недостатки домашней аппаратуры не были над ним властны. Он побеждал их. Глаза оставались сухими, но душа всё так же выла волком.

А на скамейке неподалёку сидела её брюнетка из комикса. Живая, с тронутыми ветром длинными и тяжёлыми прядями каштановых волос и изящными, тонкими щиколотками. Та – и одновременно не та. Рисованная брюнетка была гораздо «фигуристее», с соблазнительными изгибами, а эта – астенически-хрупкая, напряжённая, с застывшей в тёмных глазах тревогой. Тоже, наверно, постоянно забывала поесть...

– Мама, я кушать хочу! Можно мне бутербродик?

А вот и ещё одно отличие героини от прототипа. Оно подбежало к незнакомке, оставив свои цветные мелки на асфальте, и та зашуршала пакетом, доставая еду. На скамейке рядом стоял блестящий термос из нержавейки. Незнакомка держала на коленях блокнот, а в длинных нервных пальцах вертела карандаш.

Её взгляд словно бы мягко вытолкнул скамейку из-под Татьяны, и пространство поплыло вокруг неё тополиной суматохой.

Звонок Антохи пробился сквозь кокон тёплого солнечного морока.

– Ты где? Клиентка пришла на фотосессию!

– Слушай, будь другом, возьми её на себя, а? – пробормотала Татьяна, глотая сухой комок.

Нельзя сейчас уходить, никак нельзя: брюнетка ускользнёт.

– Может, и зарплату твою я тогда тоже себе возьму? – съязвил коллега. – Это, вообще-то, твой заказ.

– Э! – приходя в себя от этой шуточки, воскликнула Татьяна. – Я те щас дам – «возьму»!... Ладно, я скоро буду, минут через... несколько. Предложи пока клиентке кофейку, пусть переодевается, готовится.

Татьяна выбежала из парка и вскочила в подошедшую маршрутку. Ехать было всего две остановки – напрасная трата денег при отсутствии спешки, но сейчас ей пригодилась бы способность телепортироваться.

Через полтора часа, отработав с клиенткой, Татьяна вернулась в парк. Администратору она наплела что-то про заболевшую бабушку; голова плыла, охваченная жаром, в груди стоял кузнечный грохот и гул, проклятый живот ныл. Сколько шансов, что брюнетка всё ещё здесь? Да один на сто тысяч, не более... Татьяна сама не ожидала от себя такого безрассудства: бросив всё, бегать по парку в поисках женщины, похожей на вымышленного персонажа – это был просто верх... Верх чего? Даже слово не подбиралось, застряло где-то между тополиных крон.

Нет, похоже, всё это зря... Купив охлаждённую воду, Татьяна остановилась у ограждения карусели, чтоб перевести дух; покатала бутылочку по разгорячённому лбу, открыла, плеснула в ладонь и смочила виски. Ветерок лизнул влажную кожу милосердной прохладой, а потом вода наконец пролилась в стиснутое сушью горло.

Это был один шанс из миллиона, но Татьяна его поймала. Брюнетка сидела на скамейке у входа в детский городок. Один шанс из двух миллионов: их роднило одно и то же хобби. Может ли тональный крем зажечь в небе солнце? Может, если небо бумажное, а солнце нарисованное.

Если рояль обычно прячется в кустах, то пастельные мелки от разных наборов валялись на дне сумки – огрызки и обломки, которые Татьяна всё не удосуживалась выложить. Рисование пастелью она уже года три как забросила, перейдя на комиксы, и сумку не меняла столько же лет. Мелки жили там привычно, пачкая подкладку, и вот сейчас пригодились.

Один шанс на три миллиона: Татьяна рисовала брюнетку, а брюнетка рисовала её в своём блокноте.

Звали незнакомку Лия, и должность у неё была довольно прозаичная, не связанная с искусством – помощник главного бухгалтера. Где именно она занималась бухучётом, Татьяна пропустила мимо ушей: живот скрутило спазмом, но она волевым усилием подавила его, мысленно завязав кишки узлом. Треклятая утроба не должна была всё испортить, только не сейчас!

– Вы художник?

– Да нет, просто увлекаюсь в свободное время. Я фотограф. Тут неподалёку наша студия.

– Здорово... Ой, а детские художественные фотопортреты вы делаете? Мне давно хочется Катюшку сфоткать как-нибудь... красиво.

«Как-нибудь красиво» – с этим пожеланием приходило большинство клиентов; редко кто точно знал, чего хочет. Ну, а сотрудники студии должны были проникнуть в самые потаённые мысли заказчика и угодить ему.

– Вообще-то у нас Антоха... То есть, Антон... Он спец по детским и семейным фото, – призналась Татьяна. – А я с детьми не работаю.

– Жаль, – проронила Лия, грустновато и кротко улыбнувшись. – Мне почему-то показалось, что вы с детьми должны хорошо ладить.

Она так стрельнула своими тёмными глазищами – мягко и вместе с тем обжигающе, что кишки Татьяны вырвались из волевого узла. Хорошо, что хоть не забурчали оглушительно, что и явилось причиной того памятного провала на свидании, но ощущения были не из приятных – глаза из орбит чуть не полезли.

– Я... Кхм, я, с вашего позволения, отлучусь буквально на минуточку, – сдавленно проскрежетала Татьяна. – Вы... не уйдёте?

– Я никуда не тороплюсь, – улыбнулась Лия. – Катюшка в этом городке надолго застряла.

Татьяна еле успела добежать до уличного туалета. Там её чуть не вывернуло наизнанку от вони, а возвращалась она к скамейке на трясущихся ногах, про себя молясь, чтобы Лия ни о чём не догадалась.

– Кхм, прошу прощения, мне нужно было... сделать звонок по работе, – придумала она неуклюжее объяснение.

Лия безмятежно кивнула: кажется, она поверила в это оправдание, а может, просто тактично не подала виду. Её дочка уже наигралась в детском городке и сейчас застенчиво льнула к коленям матери, завидев незнакомку.

– Это Таня, – представила Татьяну Лия. – Она умеет делать красивые фотографии. Ты хочешь сфотографироваться?

Девчушка уже почти преодолела смущение и щербато улыбалась: в верхнем ряде её молочных зубов зияла милая дырка. Она была хорошенькая, с кукольными ресницами и бантами-пропеллерами по бокам головки. Слова о том, что она всё-таки не работает с детьми, так и застряли в горле Татьяны несказанными; вместо этого она выудила со дна сумки визитку, слегка запачканную крошкой пастельных мелков.

– Вот... Здесь адрес и телефон студии. Приходите... Мы работаем с десяти утра до восьми вечера без выходных.

– Спасибо, мы обязательно придём, – мило улыбнулась Лия и взяла визитку.

«Только не стреляй глазами, – мысленно молила Татьяна. – Второго приступа я не вынесу».

Обошлось без стрельбы. Они приятно посидели в уличном кафе под навесом; Катюшка ела пломбир с шоколадной крошкой, а Татьяна с Лией удовольствовались плохоньким кофе из пакетиков «3 в 1».

– Я вообще чай больше люблю, – сказала Лия, сделав крохотный глоточек и оставив одноразовую пластиковую кружечку в сторону. – Крепкий, не менее трёх ложечек заварки на порцию.

– А я – кофе, сваренный в турке, – в свою очередь призналась Татьяна.

– А ещё мне нравится индийский чай масала – с молоком и специями, – поигрывая пластиковой ложечкой, добавила Лия. – Вы пробовали такой?

– Гм, нет, но очень хотела бы попробовать. – Голос Татьяны слегка осип, но нутро, хвала богам, понемногу расслаблялось и согревалось, как после пары рюмочек коньяка. Или это глаза Лии наполняли её тёплым хмельком?

Рядом с этой женщиной не нужен был и алкоголь: голова Татьяны и так приятно кружилась и плыла в облаках цветущей сирени. Какое тающее мороженое, какая салфетка, какое колесо обозрения? Боже, что за чушь... Натужная и высосанная из пальца. До мучительно-сладкого содрогания в желудке Татьяне хотелось, чтобы Лия угостила её этим индийским чаем, приготовленным ею собственноручно, но она не смела напрашиваться в гости. Единственным якорьком была визитка, на неё-то она и возлагала надежды. Если бы Лия пришла... О, если бы!

От резкого и грозного звука телефонного звонка Татьяна подпрыгнула на стуле, схватившись за сердце.

– Какая бабушка? У тебя совесть есть? – возмущался Антоха. – Иди и работай, прогульщица!

Пришлось извиниться перед Лией и встать из-за столика.

– Вообще-то, у меня рабочий день, хе-хе-кхм-кхм, – призналась Татьяна со смущённым смешком-кашлем. – Мне пора, дела зовут... Очень надеюсь увидеть вас в нашей студии.

Лия тоже поднялась и подала руку. Татьяна замялась, не зная, что с ней делать – то ли пожать, то ли поцеловать. Сердце выбирало второе, но она ограничилась вежливым пожатием.

@темы: Вне сборников